Сегодня

Вторник, 21 августа 2018

Автор: Николай Иванов

 

ЧЕРНЫЕ БЕРЕТЫ

(роман)

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

Спецназ в пустыне Ирака. Шеварднадзе никогда не будет прощен. "Это могли сделать только русские". Цветочки вместо Ленина и Горбачева. Как обуздать ОМОН. "Лебединое озеро" - реклама путча. "БМП - убийца". Последние "герои" Советского Союза.

 

1

"Копья аллаха" остановились первыми. Собрались в кружок, осмотрелись. Затем расстелили молитвенные коврики, вознесли руки к небу. После короткой молитвы, словно ищейки, принялись обнюхивать пустыню.

Своей группе "Белый медведь" разрешил снять рюкзаки, сам расстегнулся до пояса. Запестрела морская тельняшка, и спецназовцы торопливо отвели взгляды от командира. Перед вылетом в Ирак подполковник сам напоминал, чтобы из советского на них не осталось ни одной нитки - даже случайно. А сам, морская душа, талисман свой, тельняшечку, перевез.

Непорядок, конечно, но кто упрекнет в этом "Медведя", у которого за плечами десятки операций во всех краях света? Когда-то он пришел в спецназ из морской пехоты Северного флота бравым капитаном, но в Москве бравость чуть поубавили, вернее, разбавили ее разумной осторожностью, а вот кличку и тельняшку сумел "Медведь" сохранить через много лет.

А впрочем, если верить легендам, что во всех переделках "Медведя" и его группы выручала именно тельняшка, то можно было даже порадоваться, что она еще не сносилась до сегодняшнего дня - авось вынесет и на этот раз. Группы спецназа - они, как правило, одноразового использования. Так что пусть бы век носил "Белый медведь" свой тельничек...

А тем временем один из иракских "коммандос", выделенных спецназовцам в проводники, радостно вскрикнул, и остальные соплеменники переместились к нему. Длинным щупом проткнули песчаный бархан, минуту выждали. А после того, как стальная, отполированная до блеска игла была вытащена обратно, каждый потрогал блестящее жало и утвердительно закивал: значительно холоднее, значит, вода здесь есть.

Тут же сняли луки - бесшумное и молниеносное оружие, на сто метров в смотровую щель танка первой стрелой каждый готов стрелять на спор, а если еще вместо наконечника навинтить кумулятивный снарядик, то зачем таскать с собой гранатомет? В пустыню с собой надо брать, как бедуину, минимум. Расстегнули малые саперные лопатки, принялись рыть колодец. Не ведро, конечно, но на метровой глубине минут за двадцать стаканчик мутной водицы набежит. А что еще в пустыне надо, чему еще молиться?

Однако спокойно дождаться своего глотка не удалось. Начальник разведки иракской армии не зря выделил именно этих проводников из отряда "Копья аллаха": еще никто из советских не услышал ничего и не увидел в поднимающемся от пустыни мареве, а проводник, который отыскал воду, вскрикнул, указал вперед и мгновенно раскатал свою песчаную палатку. Нырнул под нее и замер, превратившись в один из барханов. Пяти метров не хватит, чтобы отличить такую маскировку от самого песка, тем более из дребезжащего вертолета, если проводник в самом деле, его усмотрел.

А вообще-то вертолет - это хорошо. Это надежда для группы, что они идут в верном направлении. Вертолеты могут барражировать как раз над районом падения самолета. Самолета, который позарез нужен. Не весь, конечно, но кусочки обшивки, стекла, а особенно приборы - для этого они и топают черт знает какой день по пустыне, в тылу американских войск, несут вторые рюкзаки - если повезет, для груза. Пятьдесят километров южнее глотает пыль параллельная группа точно с такой же задачей. Пока все удачно, особенно линию фронта проскочили "чисто" - в стыке двух американских дивизий. Потом, правда, два раза натыкались то ли на египетские, то ли саудовские патрули, но пока те выясняли на всех языках, что за непонятная группа бродит по тылам союзнических войск, они исчезали, испарялись в пустыне.

- Эх, будь моя воля, я бы здесь такое устроил, - мечтал Пашка-афганец, наблюдая за очередной колонной наливников, везущих горючее к линии фронта - безмятежных, неряшливо, не по-военному растянувшихся и не охраняемых.

- Что? - равнодушно поинтересовался "Белый медведь".

Уж кто кто, а спецназ мог бравировать тем, что никогда не лез в политику: "Гусары газет не читают". Их дело - добыть, достать, купить, украсть осколок снаряда или пробитую мишень на полигоне, а если сильно повезет - какой-нибудь прибор, образец металла, щепотку нагара. Одним словом, технику и технологию. Обыкновенная военная разведка, существующая в каждой уважающей себя стране. Естественно, что для этого надо лезть в те точки на тех континентах, где американцы, англичане, немцы - да мало ли государств в НАТО, числящихся вероятными противниками, испытывают свое оружие. Будем знать, из чего и чем стреляют - найдем, чем защищаться. На каждый яд ведь есть свое противоядие, и единственная загвоздка - добыть сам яд.

А для этого как раз и существует спецназ. Добытчики. И сидят парни в Москве на Полежаевке - только офицеры, капитаны в положении рядовых. Сидят, уже разбитые по группам и направлениям. Ждут своего часа. Момента, когда и где высунется жало с ядом. И когда в августе 1990 года Соединенные Штаты погрозили Саддаму Хусейну за его вторжение в Кувейт, "ближневосточное" направление напряглось. "Золотые подворотнички"{1} утверждали однозначно: Саддам не побоится угроз Америки, Америка же не простит такого равнодушного к себе отношения - война неизбежна. И в первую очередь потому, что выгодна Соединенным Штатам. А если смотреть глубже и попытаться найти все подводные ручейки конфликта, то можно смело утверждать: это война провоцируется. Она желанна для США. Десять лет до этого Ирак воевал с Ираном, защищая, в общем-то, интересы всех государств в Заливе. Но вместо "спасибо" Саудовская Аравия и Кувейт резко увеличивают добычу нефти, цена на которую, естественно, стремительно падает.

Это был неожиданный ход и удар по вымотанному войной Ираку: именно за счет продажи нефти он рассчитывал поправить свои экономические дела. И Саддам пригрозил Кувейту, который до 1961 года вообще был иракской территорией и который никогда не признавался Багдадом как суверенное государство: ребята, мы знаем, что вы выполняете волю и установку США, но лучше давайте жить дружно. Тем более, что существует между государствами Залива договоренность, сколько производить и за какую цену продавать нефть.

К этому времени в Ираке, терпящем многомиллиардные убытки, стали исчезать продукты питания, промышленные товары. Саддам опять пригрозил Кувейту - не Саудовской Аравии, а "своему" Кувейту, одновременно наблюдая за реакцией в мире, и в первую очередь США. И Америка сделала тайный ход - она дала понять, что эти споры вокруг нефти - чисто внутриарабское дело, США не намерены вмешиваться в эти проблемы.

Купили Саддама, заставили поверить в это. И посадил Саддам свою армию на автобусы, и именно на автобусах въехали иракцы на свою бывшую территорию. Тут-то США и захлопнули мышеловку: уже на следующий день в ООН их представитель потребовал немедленного наказания агрессора.

К этому времени Советский Союз потерял уже всех союзников в Восточной Европе, и, словно испытывая зуд угодить Западу еще больше, удивляя искушенных политиков недальновидностью, демонстративно рвал отношения с Кубой, африканскими странами" Северной Кореей. В друзьях оставались только некоторые арабские страны, а среди них самый преданный и сильный Ирак. Многие годы, а точнее двадцать лет, иракская армия закупа советскую военную технику, советские майоры и подполковники помогали армии Саддама становиться одной из самых грозных, заставляющих уважать себя сил в третьем мире.

Однако мост между Ираком и СССР, выстроенный и тщательно отделанный в интересах обеих стран, рухнул в одночасье, когда министр иностранных дел Шеварднадзе проголосовал в ООН за американское предложение - ведение боевых действий против Ирака. Это был самый сильный и неожиданный удар по арабам. Уж если не поддержки, то хотя бы нейтралитета ждало руководство Ирака от своих друзей. Китай, с которым Саддама ничего не связывало, не стал поддерживать инициативу наказать агрессора обязательно с помощью оружия и по-восточному мудро воздержался. Советский же политик, забыв, а если, видимо, точнее, так и не усвоив главное свойство политика - искать компромиссы в интересах собственной страны, торопливо, боясь отстать, поднял вверх руку - война!

И тронулась военная армада из тридцати стран на оставшегося в одиночестве Саддама. Операция под кодовым названием "Щит пустыни" разворачивалась с благословения ООН в "Бурю в пустыне" - впервые мировое сообщество не смогло или не захотело искать мирного решения проблемы.

Войны всегда на совести политиков, не сумевших переломить ход истории в свою пользу. Поэтому войны всегда преступны. И не могут люди, развязывающие её - под любым предлогом, быть прощенными. В момент голосования в ООН все, поднявшие руки, стали на одну ступень с Саддамом Хусейном. В войнах ищите политику, а в политике - интересы. А мертвые проклянут всех...

Из Багдада "делали ноги" бизнесмены и политики всех мастей. И только советские нефтяники и военные специалисты давали подписку: мы остаёмся. Добровольно. Мы не можем все бросить и предать.

Народ всегда был умнее и благороднее своих политиков.

И ежедневно, уже в условиях жесточайшей мировой блокады, занимали свои места у нефтяных установок русские мужики, прекрасно понимая, что первый удар будет нанесен именно по нефтеносным - золотоносным для Ирака, артериям. Оставались рядом с зенитными расчетами советские офицеры, бросающие пусть и во многом неправого, но друга, против оскалившегося ракетами, кораблями, самолетами-невидимками, 700-тысячной армадой сухопутных войск и польским женским госпиталем противника.

Если бы все это было направлено только против армии Саддама в Кувейте! Объединенные силы под командованием американских генералов начали боевые действия в первую очередь против страны, позволившей себе смелость пренебречь интересами США в этом регионе и продиктовавшей новые условия политической игры. Война началась также против технического потенциала Ирака, против его экономики - не случайно в первую очередь взрывались мосты, заводы, плотины, научные центры по всей иракской территории. Трезвым политикам было ясно, что война начинается против возможности арабам самим решать свои дела в Заливе. И задача, цель "Бури в пустыне", поддержанной СССР - подорвать государство, сумевшее поднять голову в "жизненно важном для США регионе". Чтобы другим неповадно было. О Кувейте уже не говорилось: бомбились города Ирака, территория Ирака, люди Ирака. И какое счастье привалило Америке, когда и советские политики оправдали такие действия. Советский Союз, все эти годы бывший противовесом всех амбиций на мировое господство Америки, опасно нарушал это равновесие.

17 января 1991 года, в 3 часа ночи - ах, как любят виновные темноту, "Буря в пустыне", задуваемая из Америки, опустилась на Аравийский полуостров.

И практически беспомощной выглядела проданная Ираку советская боевая техника. Злословила "демократическая" пресса: мол, и где же качество хваленой военной промышленности? Вот видите, люди русские, крестьяне да рабочие, куда шли ваши денежки - в прорубь. На поверку-то оказалось, что результат нулевой. А посему - долой ВПК. Кастрюли вместо ракет! Может, и не совсем умно, зато честнее перед собственным народом.

И мало кто ведал, а практически почти никто не знал, что это было очередное предательство советских политиков. Теперь уже собственной военной техники. Не идет разговор о том, что в первые же дни войны наша космическая разведка засекла, вскрыла все до одной позиции крылатых ракет, нацеленных на Багдад. Ничего не стоило передать эти данные на наши ракетные установки, находящиеся на вооружении Ирака, ведь никто не отменял Договор о дружбе и взаимной помощи между двумя странами. Суть в другом.

Как прошелестел слух, Шеварднадзе приехал к разведчикам и изрек: мы все - военные преступники и должны за это покаяться перед всем миром. А чтобы покаяние было искренним, выдать американцам шифры помех для советских ракет, находящихся у Саддама.

И вновь сказало "спасибо" за нежданный подарок американское командование и внесло в свои ракеты и на свои самолеты советские "скользящие" помехи. И потому бессильно шарили по военному, наполненному чужими самолетами, небу наши комплексы - против самих себя нашу технику воевать не учили. Не предвидели конструкторы такого предательства. И плакали в бессилии не уехавшие из-под огня советские офицеры, догадываясь о причинах безрезультативной стрельбы своего прекрасного оружия. И падали американские, английские, французские и другие "...ские" ракеты, бомбы, снаряды на жилые кварталы иракских городов. И злословили, подвывали мидовцам советские журналисты, как всегда, до конца ничего не зная и сами не ведая, что творят.

Такая вот странная война началась в самом начале 1991 года между непонятно кем и непонятно за что. А скорее всего, наоборот: слишком хорошо понятно против кого и ради чего.

 

 

2

Единственные, кто проявил хоть какое-то благоразумие в это время, оказались разведчики. И то, видимо, потому, что "гусары газет не читают", а значит, и менее всего оказались пропитаны общей эйфорией охаивания Родины и распродажи ее интересов.

К тому же военные - в любой стране, не только в нашей, более всего хотят видеть свою родину сильной. А если она уже стала таковой, то зачем расшатывать ей углы? Это же идиотство - поджигать весь дом ради того, чтобы вывести тараканов. Хотите наводить порядок - делайте уборку, но при чем здесь фундамент, стены и крыша, да еще одновременно?

Не зря, видимо, твердилась офицерам и установка: "Вы служите не Генеральному секретарю и не министру обороны, a Отечеству. Вот ваш интерес". А для обороны страны нужны были новые образцы техники и вооружения, которые союзные силы бросились испытывать на иракской земле.

После того как в Ирак прилетела группа "Белого медведя", прилетела в тот момент, когда все бежали из опасного района, по крайней мере "Копья аллаха" воспряли духом: советские люди их не бросили, врут газеты. А с советскими мы непобедимы. И коль прилетели первые, будут и вторые.

"Белый медведь", пряча взгляд, пожимал тянувшиеся к нему руки "коммандос": он прекрасно знал, что сюда больше не прилетит никто. Они первые и последние. Но сказать об этом людям, вдруг поверившим в спасение, не мог. Они - разведка. Разведка - и всё!

Поэтому, когда Паша-"афганец" мечтательно покачал головой и пообещал в тылах американских войск устроить что-то невысказанное "такое", "Белый медведь" и спросил его равнодушным голосом, зная, что ничего не будет:

- И что же?

- Я бы элементарно сорвал наступление. Действуя только здесь, в тылу. Вы посмотрите, как они ездят - словно у себя в Чикаго. А наглых надо всегда наказывать.

- Пашенька, наша задача, - подполковник оглянулся на иракцев и понизил голос, - не воевать на какой-то одной стороне, а собирать данные для своей страны. В войнах пусть разбираются политики и историки. И выясняют, кто прав, а кто виноват.

- Они разберутся, - подал голос "язычник" Серега - переводчик то ли с пяти, то ли с восьми языков. - Чтобы разбираться в войнах, надо хотя бы знать, как пахнут портянки или... как за один оклад приобретается "наждак", - он кивнул на самого молодого, первый раз вышедшего на операцию Мишку Багрянцева. Тот, морщась от боли, снимал "песчанку", подставляя врачу ярко-красную, в пятнах засохшей корки, спину.

- Тропическая язва, - определил врач еще три дня назад, когда Багрянцев впервые пожаловался на зуд и чесотку. Еще можно было Мишке вернуться назад, но не было гарантий, что не попадется он в руки постов и дозоров, рыскающих по дорогам. А попадаться, тем более в самом начале операции, было нельзя.

Конечно, и не дался бы никому в руки Мишка: задачу на самоликвидацию он заложил себе в мозг четко и совершенно трезво, граната на этот случай всегда на животе. Жены и детей, слава богу или аллаху, нет, батя сам военный, поймет, если что. Спецназ, в отличие от своего вечного соперника по добыванию информации, мог погордиться тем, что ни один спецназовец не был взят в плен, никого не пришлось обменивать или выкупать. Исключение, правда, составляет Зоя Космодемьянская, которую почему-то столько лет все еще продолжают считать партизанкой, хотя она чистая разведчица. Но то - война, сорок первый год.

Поэтому не будет он, капитан Михаил Багрянцев, дождавшийся наконец-то выхода на операцию, первооткрывателем в этой области. Никакой геростратовой славы. Он сгорит, разметает себя на куски, зароет себя в песок, перегрызет сам себе глотку, а еще лучше - несмотря ни на какие боли, пойдет дальше месте со всеми.

- Не свалюсь? - единственное, что спросил у врача, когда "Белый медведь", отвернувшись, разрешил ему самому сделать выбор.

- Свалиться не свалишься, но проклянёшь и пушинку, когда опустится на тело.

- Деревья, как я вижу, здесь не растут. Иван, я готов идти дальше, - повернулся Мишка к подполковнику.

Обращение в спецназе, к тому же вышедшему на операцию, принималось только по именам, и это оказалось не меньшей проблемой в подготовке, разведчиков, чем все остальное. Если ты только получил капитана, а перед тобой - подполковник с чёрт знает каким количеством орденов, а ты ему - Ваня... Есть все же в обращении офицеров свой шик и своя притягательность, кастовость, а здесь - как в ватаге уркаганов. Но что поделать, конспирация тоже слагается из всяких таких неожиданностей.

Высох Мишка, на некогда круглом подбородке даже ямочка проявилась. Полными оставались только губы, они не худеют, вот и кусал их Мишка в кровь, чтобы не стонать от "наждака". И все за один оклад и идею, как говорит "язычник" Серега.

- О-о-отставить, - пропел "Белый медведь", как только дело коснулось денег: в разведке о них, а также неустроенном быте и семье не говорят. По крайней мере, это не тема для общего разговора. - Паша, помоги с водой, - отослал он "афганца" к проводникам.

Тот заглянул в колодец, полез за таблетками для обеззараживания воды. Одна на стакан - и ни одного микроба в живых. Правда, пьешь будто химический раствор, и удар по почкам, надо думать, наносишь мощнейший, но главное - не заболеть сейчас. Дойти, доползти до этого чертового, милого, прекрасного F-117, американского самолета-невидимки "Стеллс", которого все-таки сумели подбить иракцы и который рухнул где-то в пустыне. Дойти до него первыми, потому что американцы тоже спешат к месту падения. Но они с тягачами, кронами, грузовиками, чтобы вывезти весь самолет. А им весь самолет не нужен - только образцы. Кусочки. Каждому по рюкзаку. А уж потом наши специалисты разберутся, что к чему и почему летает. Взять "товар" и дойти назад. "Если ты не придешь назад, то как же войска пойдут вперед?" - этот вопрос-плакат вдалбливается спецназовцам перед каждой операцией. Так что это в самом деле главное - достать и принести.

А болезни, награды или взыскания - это потом. Спецназовца сделать нельзя, им надо родиться. Надо иметь душу авантюриста, достаточно бесшабашную голову и сердце романтика. Потому что задачи, которые ставятся спецназу, для нормального человека изначально кажутся не то что невыполнимыми, а просто дикими и сумасшедшими. Ну-ка, допустим, приказали вам добраться до Африканского побережья, отыскать там пятно мазута на берегу, оставшееся после стоянки натовского корабля, и привезти ведро этого самого песка с мазутом в центр Москвы. Кто хочешь у виска покрутит. А ведь привозят...

Так что группы спецназа в конечном итоге оцениваются не по тому, чему их научили - хотя учат тоже будь здоров, кое-что об этом написал Суворов в своей книге "Аквариум". Спецназ оценивают по тому, кого подобрали. И не случайно в нем нет голливудских Рэмбо-суперменов: здесь более важен дух, чем мускулы. Да и неудобны здоровые парни в разведке - проблемы с маскировкой, переброской, когда порой лишний килограмм проводит грань между жизнью и смертью, с питанием опять же. Нет, мускулами пусть играют ребята в кино, одурачивая мальчишек и сводя с ума женщин. А в настоящей разведке надо тихо, скромненько, ничем не выделяясь и не проявляясь, желательно без шума и грохота. Потому что работа, а не кино.

И само собой, молчание. Ордена можешь носить по ночам на майке, знакомым представляться каким-нибудь управленцем, а жене и детям время от времени врать про командировки в Ташкент или Читу. И особо не проявлять эмоций, когда прощаешься с ними. Надежда-то в конечном итоге на возвращение, то есть тельняшку "Белого медведя" или что-то подобное...

Нет, не место спокойному, рассудительному и трезвому человеку в спецназе.

...Спокойно разделить нацеженный стакан опять не удалось: пятнами-стрекозами вновь обозначились вертолеты. Неужели и в самом деле дошли?

Нырнули под палатки, переждали облет.

- Так, орлы, стали в стойку, подобрались, обозначились, - сам первым подобрался подполковник. Даже Багрянцев, морщась от прикосновения к форме, тем не менее тоже повел плечами, расправился. - Желательно до темноты выйти в точку, ночь поработать - и сматываться. Как на это смотрим?

- Сматываться - это хорошо, - оскалился Пашка, предчувствуя дело, которым два года занимался в Афгане и на двух операциях уже здесь. - Люблю сматываться.

Старший среди "коммандос" неодобрительно посмотрел на русских и начал убирать волосяной аркан, который несколько минут назад расстелил вокруг себя против всякой ползающей гадости: в пустыне заранее радуются только глупцы. Русские вроде на таких не похожи, но тогда бы и вели себя так, как подобает воинам.

Однако и его лицо тронула счастливая улыбка, когда под вечер, словно по заказу "Белого медведя", они разом увидели распластанную на песке черную металлическую птицу. Разведчики упали на песок, боясь поверить в успех и одновременно привыкая к нему. Облизали пересохшие губы. Один из иракцев машинально поймал перебегавшего ему дорогу серого жучка, столь же машинально переломил его пополам и принялся высасывать из него жидкость. Повезло - и до самолета дошел, и перекусил.

- Паша, - отдал первый приказ "Белый медведь", и "афганец" проворно вытащил из своего рюкзака небольшой японский автоген. Заправил в него батарейки. Готов.

- Юра, - последовал второй приказ. Связист тоже понимающе кивнул и, отвернувшись от всех, склонился над рацией, набирая на дискету шифрограмму.

- Миша, - продолжал отдавать команды подполковник, и Багрянцев, главный специалист по минам, пополз к самолету. За ним последовал "технарь" Коля - именно он будет определять, где что вырезать и снимать.

Гуляем! Работа! Пошла, милая.

"Копья аллаха" взяли в жиденькое кольцо самолет, в котором уже орудовали спецназовцы. Просто чудесно, что успели найти "невидимку" до темноты. Ночь скроет их следы в пустыне, даст время уйти...

- Я готов, - первым закончил свою работу связист.

- Мы тоже, - отозвался, вылезая из чрева самолета, "технарь". Глаза его возбужденно блестели от того груза и количества проводов и приборов, которыми он был увешан и опоясан.

Сматываться. Жадность губит фраеров.

- Уходим, - махнул для всех "Белый медведь".

Связист выстрелил в небо "посылку" - зашифрованное, загнанное в один сигнал донесение. Где-то в космосе его перехватит спутник, переадресует Москве, та - Багдаду. Кому надо, расшифруют и поймут: параллельную группу можно возвращать, образцы взяты, выходим в условную точку, держите наготове вертолеты для вывоза группы.

...Через три дня последним самолетом с последними советскими специалистами из Ирака вылетела и группа техников по гидросооружениям. Они опаздывали к рейсу, и поэтому их привезли прямо к самолету, минуя таможенные формальности. Свои новенькие и, судя по всему, достаточно груженные чемоданы они взяли с собой в салон и запихали под сиденья. Пассажиры, сами не ахти ухоженные и чистенькие, с сочувствием глядели на их сбитые, в ссадинах и язвах руки, обгорелые лица, слезящиеся, воспаленные глаза.

А в штабе американского экспедиционного корпуса метались громы и молнии - куда до них песчаным бурям, начавшимся на полуострове. Велись допросы, тут же снимались погоны с офицеров, ответственных за эвакуацию подбитого F-117, с фронта перебрасывались все новые и новые подразделения на проческу пустыни в районе падения самолета. Боясь скандала в собственной стране официальные лица стали отрицать факт потери самолета-"невидимки" - не сбивали такой, и все тут.

- Это могли сделать только русские, - оглядев самолет и место трагедии - именно трагедии для американской безопасности и престижа, высказал убеждение командир "зеленых беретов", заброшенный накануне под Багдад для диверсий и теперь срочно вывезенный обратно для помощи в поисках разведчиков. - Я боюсь, что образцы надо уже искать не здесь, а в Москве. Видимо, это будет самое сильное поражение в нашей победе.

 

 

3

Первое, что сделал Илья Юрьевич Карповский, оставшись один в кабинете - это убрал бюст Ленина. Задвинул его в глубину ниши, где хранились старые, но еще, видимо, не списанные знамена, какие-то транспаранты и всякая другая большевистская рухлядь.

- Вот здесь и постой, - излюбленно привставая и пружиня на носочках, похлопал Ленина по щеке Илья Юрьевич. Смутился от собственной смелости, а может, всколыхнулось что-то в душе - оттуда, из прошлой жизни, когда Ленин был безоговорочно велик и безупречен, и отвел новый председатель горисполкома взгляд от пустых зрачков гипсового Ильича. Однако замешательство было недолгим: Карповский усмехнулся, и, отсекая от себя прошлое, переступая в себе последнюю, неожиданно объявившуюся грань уважения к Ленину, а вместе с этим чувствуя удовлетворенное блаженство от собственной значимости, вновь похлопал его по щеке: - Здесь тебе самое место.

Да, это блаженство и счастье - быть смелым!

К вечеру подошли строители, и он указал им на нишу:

- Замуруйте. Можно со всем, что там есть - породим еще одну загадку для будущих археологов. И будем надеяться, что ничего подобного больше не потребуется.

На следующий день, поколебавшись, снял Илья Юрьевич с расшатанного гвоздика и портрет Горбачева, повесив вместо него совершенно чудную картину цветочной поляны.

- Вместо Горбачева повешу цветы, - накануне за ужином мысленно обновлял он интерьер кабинета. - Никакой идеологии. Полная независимость от кого бы то ни было. Только так можно будет вытащить страну из болота.

- Ты бы поосторожнее, Илюша, - жена глядела на него больше со страхом, чем с восхищением. Жены всегда дальновиднее, потому что осторожнее. - Кто знает, как оно все может еще повернуться.

- Не-е-ет, все-е-е. Все! Ельцин за нас, а его теперь никому не свалить. Пусть они дрожат.

- Ох, страшно, Илюша.

- Я избран народом, - все хмелел и хмелел от смелости Илья Юрьевич. - Народу и буду подчиняться. Только ему.

Что ж, в 1991 году демократы вполне заслуженно купались в славе. Сначала весенней победы на выборах, а затем - и июньского голосования за президента России, когда именно их Ельцин ушел в отрыв от Рыжкова. Ничего, что пляска шла практически уже на костях Союза. Что число погибших в межнациональных конфликтах приближалось к цифре потерь в афганской войне. Что прозванное русскоязычным население в окраинных республиках, лишенное гражданства, элементарного уважения, замерло в тревоге: что будет-то с ними? Опасения перестали казаться надуманными, когда в Латвии один из министров пренебрежительно бросил о русских: "Вы не люди второго сорта, вы - никто!"

Нельзя сказать, что эта тревога не передалась в Москву. На одну ночь шмыгнул в Прибалтику Ельцин. Прибалты никогда не отличались смелостью, и все понимали: даже если Ельцин просто усмехнется первым господам Советского Союза своей саркастической усмешкой, те хотя бы извинятся.

Однако с кем он там встречался, о чем говорил - осталось тайной, и о проблемах отношений между Россией и Балтией никто не заговорил. Зато газеты, как по команде, затрубили о якобы неудавшейся попытке покушения на Бориса Николаевича. "Со мной вечно что-то происходит", - разведет он сам руками, в очередной раз неуклюже подчеркнув: главным в истории является президент, а не его народ. И русский народ в Прибалтике отрекся от президента России.

А власть в стране продолжала перетекать от коммунистов к демократам. Про здание ЦК КПСС на Старой площади говорилось в тех же мрачных тонах, что и о комплексе КГБ на Лубянке. Поносилась и оплевывалась милиция. На КПП воинских частей устремились депутаты всех уровней - разоблачать генералов и наводить порядок. Благо, что за конечный результате них не спрашивалось, и все продолжало висеть на шее командиров - и провалы с призывом в армию, и побеги солдат как от "дедовщины", так и просто под эту марку, и уборка урожая, про которую как раз и должны были думать депутаты, и строительство дорог в Нечерноземье, и стремительные, неизвестно кому выгодные сроки сокращения армии, разоружения частей и перебросок их с места на место.

Зато "левая", отдавшая себя в услужение демократам пресса захлебывалась от собственной смелости и наглости в критике прошлого - революции, Ленина, социализма, Горбачева. И все это с издевкой, отстранение, словно писали журналисты не о своей, а о чужой истории, не русскими слезами и кровью пропитанной. Обезумев от вседозволенности "старших братьев", только что начавший выходить журнал "Столица" крикнул "гоп" и прыгнул дальше всех, поместив на своей обложке карикатуру на Язова, Крючкова и Пуго: наверное, впервые в практике мировой журналистики министры обороны, КГБ и МВД изображались так пренебрежительно, этакими любителями сообразить "на троих".

Троица тем не менее потребовала предоставить им слово на заседании Верховного Совета СССР о катастрофическом положении в стране. Заседание объявили закрытым, но утечка информации произошла в тот же вечер: министры в один голос твердили об угрозе распада Союза, росте преступности, хаосе в экономике. Крючков зачитал документ, написанный более десяти лет назад еще Андроповым. Суть его сводилась к элементарному: руководство страны должно понять, что просто так в родном отечестве ничего не делается. А именно: добыты сведения, что ЦРУ поставило задачу вербовать, готовить и выдвигать по всем каналам на административные должности в Советском Союзе так называемых агентов влияния. Которые бы, порой сами ничего не подозревая, искривляли бы указания центра, создавали трудности внутриполитического характера, выдвигали для научных разработок тупиковые направления и тому подобное. Министры предупреждали: эти люди уже практически повсюду, и именно они катят страну в пропасть. Уважайте если не нас, то хотя бы ЦРУ, которое прекрасно знает, чем ему заниматься.

Выступающих послушали и отпустили с миром, никак не отреагировав на резкий тон выступлений. Да и кому было реагировать, если в зале в большинстве своем сидели люди, которые на референдуме по судьбе Союза призывали своих сторонников ответить "нет". Тогда результаты, правда, оказались не в пользу демократов, зато теперь, сидя в парламенте, они могли диктовать и манипулировать ситуацией. "Плохо Союзу? А мы ведь говорили, что Союз - это плохо..."

И уже правилом дурного тона считалось называть СССР державой. Прошлое страны благодаря журналистам становилось с каждым днем все мрачнее, и на Западе придумали для нас новый тезис: "СССР - единственная страна с непредсказуемым прошлым". Из партии стройными рядами, боясь опоздать и не оказаться в числе первых, ринулось вначале ближайшее окружение Генерального секретаря - наверное, ни одна партия в мире не имела столько предателей из числа руководства, потом, волнами, и остальные приближенные к первым секретарям по городам и весям. И все клялись народом и говорили от имени народа. И никому ни до чего не было дела. Ни до союзных законов, ни до республиканских, объявленных главенствующими. Следуя этой логике, районы в Москве тоже объявили о своих суверенитетах и перестали подчиняться городской власти. Стыд - а было. В учреждениях, конторах терялись документы, а если и не терялись, то откладывались в дальние шкафы и сейфы: исполнение предполагало профессионализм в работе или хотя бы желание работать. Новая же власть желанием работать похвастаться не могла. К тому же ещё можно было всё валить на старые кадры, затаившихся партократов, тоталитаризм, центральную власть и просто на социалистическую систему. Ельцин же продолжал во время поездок по стране раздавать регионам столько самостоятельности, сколько захочется местной власти. Хотелось много.

Редко, но пробивались на страницы газет истинные знатоки истории, проводили аналогии: подобное состояние в стране было после Февральской буржуазной революции в 1917 году. Та же неразбериха, те же лозунги вместо хлеба, та же раздача свободы, порождавшей анархию и новую кровь, разрыв хозяйственных связей, ломка старых структур ради революционности, а главное - дилетантизм большинства пришедших к власти. И что только Октябрьская революция остановила сползание в пропасть, крушение великой Российской империи.

Однако не намитинговавшиеся демократы вместо того, чтобы впрягаться в телегу и тащить воз проблем, усиленно начали пугать страну военным переворотом. Да так рьяно, что создавалось впечатление: они сами ждут его как манны небесной. И как можно быстрее. Ибо каждый прожитый в неразберихе день все больше и больше разочаровывал людей в их программах. А баррикады и митинги - это хорошо. Здесь не надо работать.

Среди военных выискивался генерал, который возглавит этот переворот. Чаще всего назывался Громов, знаменитый и симпатичный командарм, выведший свою 40-ю армию из Афганистана. Однако Горбачев, избравший тактику "блуждающего центра" и примыкающий сначала то к одной группировке, то к другой, а потом предающий и тех и других, делает свой ход. Громова, командовавшего войсками Киевского военного округа и имевшего огромный авторитет в армии, убирают из войск и сажают в кресло первого заместителя министра внутренних дел.

А вот министр иностранных дел Шеварднадзе хлопнул дверью, сбежав с давшего крен союзного корабля и оставив шарахающегося на капитанском мостике Горбачева практически одного. Вернее, один Горбачев никогда не оставался, вакуум вокруг него заполнялся мгновенно, - он остался единственный из той команды, кто начинал в 1985 году перемены, обернувшиеся "дерьмостройкой", "катастройкой" - горбачевскую перестройку без целей и задач каждый называл по-своему, но суть сводилась к одному: лучше после нее никому не стало. Разве только что преступному миру, до которого у затюканного прессой и неразберихой законов уголовного розыска уже не дотягивались руки.

Единственное, чему тайно радовались демократы - это смерти Сахарова. Подняв в свое время его имя как символ и знамя, сейчас, когда победа засветила ярким солнцем, ярче обозначились и тени от победителей: шло неприкрытое выгадывание личных интересов, демороссы рванулись в вояжи за границу, в спецраспределители, в коммерцию. А уже в этом они не могли бы надеяться на благосклонность академика. С его именем выгодно было идти в бой и победить, а вот иметь такого попутчика и после победы - лучше как-нибудь сами. Без образцов для подражания и ежесекундного осуждения. Это было горькой, но проверенной через других правдой: диссиденты, все как один поддержавшие начало демократических реформ в стране, не вошли затем ни в одну партию, ни в одно движение демократов.

А вообще-то заполитизированная страна следила за борьбой двух лающихся между собой президентов - Горбачева и Ельцина. Кажется, они оставались одни, кто не понимал и не хотел понимать, как губительно их противостояние для народа. Можно только предположить, сколько исследований и романов будет написано о подводных течениях всех этих событий, о предательствах, лицемерии, лукавстве, ожесточении, непримиримости, подлости, возвышениях и падениях. И сколько хулы услышат историки и писатели, если возьмутся за эти темы при жизни первой рати советских демократов, упоенно разваливающих великую державу.

Смуту, дикое по варварству к собственной истории время переживала страна летом 1991 года.

Зато сладостно, решительно менял облик своего кабинета избранный председателем горисполкома Илья Юрьевич Карповский. Правда, цветам виселось неуютно на огромной стене, а может, это просто так казалось с непривычки. За все семьдесят лет советской власти разве хоть один председатель горисполкома мог повесить на стену что-то иное, чем портрет Ленина или Генерального секретаря? А вот он, Карповский, делает это. Даже секретарша - женщина! - увидев цветы, со страхом перевела взгляд на нового начальника.

Впрочем, она не женщина, она именно секретарша. И таких секретарш - полстраны: испуганных, затюканных, замордованных, боящихся новых начальников и новых порядков. Хоть в лаптях, с кляпом во рту и страхом в печенках - зато с красным бантом на груди в колоннах Первомая.

Звонки и посетители пока особо не досаждали - город то ли привыкал, то ли пытался бойкотировать его. Но в этом плане Илья Юрьевич не комплексовал. День-два-три ему самому как раз нужны, чтобы осмотреться и войти в дело. А уж потом он сам начнет вызывать. И тогда станет видно, кто и как улыбается. Особенно из числа тех, кто спит и видит его обратно в тюрьме и зоне.

Лучше бы не поминалось это под руку!..

- Илья Юрьевич, к вам посетители, - однажды под конец дня осторожно заглянула к нему секретарша, оставив свой горб за дверью. Была Валентина Ивановна худа, с вечно поднятыми плечами, сутулой спиной, и Илья Юрьевич по лагерной привычке сразу окрестил ее про себя: "Кэмел". На сигаретах нарисован точно такой же верблюд - худой, старый, одногорбый. И как она столько лет просидела при начальстве?

- Я никого не вызывал, Валентина Ивановна. А время приёма расписано и висит внизу, - улыбнулся в ответ Илья Юрьевич. Но улыбнулся так, чтобы секретарша на веки вечные, то есть до последнего дня работы здесь, усвоила распорядок. По совести, ей самой следовало бы написать заявление об уходе и вместе со старым председателем - на все четыре стороны, продолжать искать коммунистическое завтра. Однако что-то молчит, выжидает. Неужели думает, что сработается? Или шпионить осталась? Не-ет, водитель и секретарша - эти сотрудники должны быть надежнее жены. Или, в крайнем случае, привлекательнее.

Валентина Ивановна, поняв взгляд начальника, обреченно попятилась назад, но все равно - какая же все-таки выучка, успела доложить главное:

- Извините, но они сказали, что вы их ждете и обязательно примете. Просили передать только одно слово - "Верхотура".

Вот тут Илья Юрьевич подскочил, как... Впрочем, ужаленные и ошпаренные подскочили бы, наверное, все же не так стремительно.

- Кто они? - вскричал он. Чувствовал, что потерял контроль над своим голосом и жестами, но, тем не менее, не мог собраться и взять себя в руки. - Кто?

Он, видимо, хотел услышать фамилии, но вторично перепуганная секретарша прошептала:

- Не назвались. Сказали только - "Верхотура".

- Да слышал уже, - закричал, попытавшись перебить, но не секретаршу, нет, а просто это страшное слово, Карповский.

- Не пускать? - ни жива, ни мертва стояла "Кэмел". - Или милиционера...

- Нет! Нет. То есть... Погодите. Их двое? Чего же они хотят? Так, так, - он посмотрел на телефоны. Подними трубку, вызови наряд милиции - и... Заставил себя отвести взгляд от новеньких аппаратов - от греха и соблазна подальше. "Верхотура" - это Верхотуринск по-лагерному, место, где тянул свой срок Илья Юрьевич. Что же за гости объявились? Зачем? Кто конкретно? Черт, он же всех перезабыл. "Синица", "Узбек", "Вадик"... Ас милицией - полная глупость, здесь она не поможет. Что же делать?

За него решили сами посетители.

Отодвинув секретаршу, отворилась дверь, и в кабинет вошли два парня. Подло так, многозначительно улыбающихся, вполне прилично одетых.

"Нет, не знаю их, не видел, не помню", - заулыбался на всякий случай в ответ Илья Юрьевич и, торопливо выходя из-за стола, пошел навстречу с протянутой рукой.

- Здравствуйте, проходите, садитесь. Садитесь. Валентина Ивановна, э-э, вы можете идти. Нет-нет, не домой. Вы мне еще нужны будете, бумаги там всякие... Словом, никуда не уходите.

Посетители даже не скрывали, что с пониманием и сочувствием смотрят на суету председателя. И тоже ждали, когда освободится кабинет.

- Ну, здравствуйте, Илья Юрьевич, - начал первым тот, что помоложе - с аккуратно подстриженными усиками и прижатыми боксерскими ушами. Это плохо, что начал молодой. Значит, он - старший, а молодые - они всегда злее...

- Здравствуйте, - торопливо заполнил образовавшуюся паузу Карповский. Увидев, что рядом с посетителями отчетливо заметен его малый рост, поспешил вернуться за стол. За столом он - начальник, и здесь рост роли не играет. - Мы... кажется... где-то...

- Нет, мы, к счастью, незнакомы, - развеял сомнения "боксёр". - Вернее, мы вас хорошо знаем. Так хорошо, что вы и не догадываетесь. Потому, собственно, и пришли, зная, что отказа не будет.

- В чём? - испуганно просипел Илья Юрьевич. Откашлялся, помассировал горло; - Извините, холодная вода, горло... А помочь... Я ведь всего неделю на этом месте, еще ничего не...

- Хватит, - перебил, положив руку на стол, "боксер", и Илья Юрьевич послушно вжался в кресло. - Значит, так. Чтобы тебе ничего не думалось...

"На "ты" перешел, значит, сейчас начнется", - отметил обречённо Карповский.

- ...мы не будем сообщать, кого ты закладывал в зоне, как вымаливал досрочное освобождение. Скажем только одну деталь твоей жизни: первый раз тебя поставили раком и поимели на пересылке. За то, что попытался в одиночку сожрать передачу с воли. Наверное, избирателям будет интересно узнать, что они отдали свои голоса не только за обиженного партократами вольнодумца, как ты себя выставлял на митингах, но и за... Иконы тут нет? - парень огляделся по сторонам. - Ни иконы, ни Горбачева. Что ж это за власть такая пришла... цветочно-голубая?

- Эту картину... - охотно переключился Илья Юрьевич с опасной и скользкой темы, но "боксер" вновь опустил руку на стол:

- Про цветочки расскажешь потом. А теперь слушай сюда ушами, как говорят у них в Одессе, - он кивнул на своего угрюмого соседа.

Страх и неизвестность все еще не дали Илье Юрьевичу хлебнуть воздуха полной грудью, и он податливо лишь кивнул: - Слушаю.

Господи, за что так немилостиво к нему прошлое? Догнать и ударить в тот момент, когда достигнуто даже то, о чем не мечталось...

- Ты знаешь, что сейчас творится в тюрьме?

- Нет.

- Нет? Хотя ничего удивительного. Ничего удивительного? - повернулся "боксер" к своему напарнику, и тот согласно кивнул. "Унижают, шантажируют", - пронеслось в мыслях Карповского, но если бы можно было что-то противопоставить! - Я всю жизнь ненавидел коммунистов, - продолжал вести разговор с "угрюмым" "боксер", хотя делалось это, конечно, для Ильи Юрьевича. - Но, кажется, еще больше буду ненавидеть демократов при власти. Потому что вы все, - набычившись, поджав губы, он выставил свой узкий лоб навстречу Карповскому, - вы все - это бывшие. Бывшие обиженные, бывшие откуда-то изгнанные и сидевшие. Вы - власть мстителей и дилетантов. И трусов. И если мы, да-да, мы не приберем вас к рукам, вы страну превратите в помойное ведро. Да еще дырявое.

- Вы так говорите, словно сами... - попытался вставить хоть слово в свою защиту Илья Юрьевич, но ему вновь не дали продолжить.

- Не равняй! Мы не лезем во власть и не орём с трибун благим голосом о счастливом будущем. Мы честнее, понял? Запомни это, сидя в своем кресле. И не дуй ноздри, а то лопнешь.

- Я... - опять начал Карповский, но его вновь перебили.

- Ты - мыльный пузырь, демагог. Машка из зоны. Голубой. И знай свое место. Мы не мешали тебе, когда ты полез в начальники. Более того, в чем-то даже помогали. Но, как ты понимаешь, не бескорыстно, и за долги надо платить. И ты заплатишь, и именно сейчас. Ты позвонишь начальнику тюрьмы и отменишь штурм камеры с заложниками.

- Штурм? Заложники? - сделал удивленное лицо Илья Юрьевич, пытаясь протянуть время. Хотя к чему? Они ведь не уйдут, пока не добьются своего. Почему он не ушел сегодня с работы пораньше? Ведь можно было уйти, никто его не держал, сам себе начальник...

- Рассказываю тебе, председатель, что творится в городе. Один наш друг с сотоварищами взяли заложников и требуют оружие и машину. ОМОН готовится к штурму камеры. А ты позвонишь и своей властью, данной тебе народом, скажешь: ОМОН может действовать только в том случае, если командир и начальник тюрьмы дадут полную гарантию безопасности заложников.

- Но почему вы решили, что они... послушаются меня?

- А мы и не думаем, что тебя будут слушаться. Просто при облаве на волков любой красный флажок играет роль и не бывает лишним. Да и с тобой пора было познакомиться. Звони.

 

 

4

- И что будем делать? - начальник тюрьмы капитан Пшеничный - уже пожилой, с широкой спиной и большими деревенскими руками, посмотрел на командира ОМОНа. Старший лейтенант, в свою очередь, перевел взгляд на телефон, по которому только что председатель горисполкома потребовал от него полной гарантии безопасности не только заложников и омоновцев, а и тех, кто поднял бунт. У Карповского не повернулся язык даже назвать их преступниками.

- Арнольд Константинович, а как точно выразился Карповский, когда вы звонили ему насчет захвата заложников? - попросил вспомнить Пшеничного старший лейтенант.

- Что-то типа: "У нас страна развалилась именно потому, что все старались переложить свои дела на плечи других. Действуйте по инструкции". По крайней мере, смысл этот. А сейчас такое впечатление, будто он ничего не знает и слышит о штурме первый раз.

- Это самая удобная позиция - ничего не знать, не брать на себя никакой ответственности, - в раздумье покивал головой командир ОМОНа. - И все же я считаю, что надо действовать по нашему плану. И чем скорее, тем лучше. Рана у Сергея, кажется, очень серьёзная, и долго без медицинской помощи он не протянет, - старший лейтенант имел в виду прапорщика-разводящего, первым бросившегося выручать заложников и получившего заточкой удар в живот. - За его смерть Илья Юрьевич тоже отвечать не будет, так что она ляжет на нашу совесть. Давайте еще раз по деталям.

- Смотри, Андрей... Мне терять нечего - пенсия обеспечена, конкуренты на должность не подпирают.

- Не надо ни на что намекать, Арнольд Константинович. Моя Совесть - в моих погонах. Поэтому так: я со своей группой вхожу соседнюю камеру, вы начинаете греметь ключами в коридоре, у дверей бандитов, отвлекая их внимание.

- А взрыв... он того...

- Арнольд Константинович, ну не первый же раз, - успокоил улыбкой Андрей. - Этот взрыв - направленного действия, он разрушает только конкретный участок стены, которая же и рухнет только под себя. Заложники у нас сидят у противоположной стороны, вы со своими ключами заставите Козыря и его банду подойти к двери. В это время я взрываю заряд и врываюсь через пролом.

- А потом?

- Потом - дело техники. Не справимся руками, применим спецсредства. Главное, повязать Козыря, остальные - пешки. Главное, чтобы вы...

Договорить старшему лейтенанту не дал телефонный звонок. Андрей, разговаривавший с председателем горисполкома последним, отодвинул аппарат начальнику тюрьмы.

- Если опять Илюша, пошлю ко всем чертям, - проговорил капитан, снимая трубку. - Да, слушаю... Андрея Леонидовича? Пожалуйста.

Пшеничный подал трубку старшему лейтенанту, недоуменно пожал плечами на вопросительный взгляд Андрея.

- Старший лейтенант Тарасевич, слушаю вас.

- Здравствуй, старший лейтенант Тарасевич. Ты еще жив, падлюка? - вместо ожидаемого тонкого, извиняющегося голоса предисполкома на этот раз прогудел чей-то бас.

- Знают даже, что я здесь, - бросил трубку озлобленный Тарасевич. - Выслеживают. Значит, достал.

Звонок раздался вновь, и старший лейтенант, поколебавшись, поднял трубку.

- А ты трубку-то не бросай, гадёныш. Мы ведь не просто так звоним. Хотим, чтобы ты вместе с нами послушал некоторые вздохи и ахи - авось после этого пыл-то свой поубавишь.

В трубке щелкнуло, и пока Андрей догадался, что это включили магнитофон, послышался женский стон, а затем из него, из этого стона, плача, надрыва - голос жены:

- Пустите... Гады, сволочи... А-а, ы-ы...

- Зита! - закричал, забыв, что это магнитофонная запись, Андрей. - Зита, ты где? Что с тобой?

Послышался треск, и вновь до старшего лейтенанта дошло лишь подсознательно, что так рвут материю...

- Ну что может быть с женой командира ОМОНа, которого предупреждали вести себя скромнее? - наложился на новые стоны, крики и борьбу бас звонившего. - Правильно. Только слабенькая она у тебя оказалась, командир, только четверых и выдержала.

- Андрюша, - звала и плакала жена. - Андрюша, спаси...

- Убью, - шептал старший лейтенант, безумно глядя в одну точку. А рука помимо воли тянулась к лежавшему на столе автомату. - Всех до одного.

- Андрюша, спаси... - еле улавливался в аппарате слабый, затихающий голос.

- Вот так-то, командир. Если не хочешь, чтобы ее пустили по второму кругу, отменяй операцию и мотай со своим отрядом из тюрьмы. И побыстрее.

Грохнулась о стол трубка, разлетевшись во все стороны черными осколками. Затем взметнулся вверх стол, и, теряя со своей замызганной чернилами, изрезанной ножами поверхности бумагу, ручки, остатки телефона, полетел в угол. Единственное, что успел перехватить капитан - это автомат. Перебросив его вбежавшим на шум омоновцам, сам схватил за руки Андрея.

- Опомнись. Опомнись, тебе говорят.

- Они Зиту... Зиту... Она же в положении, беременная, - обмяк в больших капитанских руках Андрей.

- Мы сейчас поднимем всю милицию, - сразу все понял Пшеничный. - Соберем афганцев. Зита дома была?.. Не уйдут... Найдём всех.

- Товарищ капитан, - вбежал солдат-охранник, который стоял около камеры с заложниками. Ничего не понимая, оглядел разгромленный кабинет, возбужденных омоновцев. Но не забыл, зачем прибыл: - Заложники крикнули, что Сергей умер.

- Они хотят нас сломить, - тихо проговорил старший лейтенант. Освободился от рук капитана, прислонился к стене. - Они хотят подчинить нас себе. Нас, которые последними стоят у них на пути... Арнольд Константинович, значит, так: вы запускаете нас в соседнюю камеру, сами начинаете возиться у двери.

- Андрей!

- Да, только так! Только так, и никак иначе. - Старший лейтенант снял каску, вытащил из нее застрявший черный берет. Надел только его, отшвырнул каску в сторону. Протянул руку за автоматом. Подсоединил магазин. Проверил приспособленные к бронежилету нож и баллончики с газом. - Доставайте ключи, Арнольд Константинович. А за Зиту они заплатят.

Зита...

Пожалуй, единственно искренними и трогательными событиями, объединяющими людей, оставались в их время свадьбы. В одну из майских суббот прозвучал в Риге марш Мендельсона и для Андрея с Зитой - командира взвода местного ОМОНа и учительницы младших классов.

- Тебя в младшие классы направили потому, что ты сама маленькая? - хитро щурил глаза Андрей. Знал: сейчас Зита покраснеет, станет еще привлекательнее. Поймает его влюбленный взгляд, смутится еще больше и слабо отмахнется ладошкой, упрашивая - перестань.

- Не-а, - улыбнется она...

Однажды он увидел ее, читающую книгу, в вечерней электричке, задержал взгляд и - о счастье! - именно к ней перед Ригой подсели трое подвыпивших парней. Они бесцеремонно заглянули в книгу, по очереди пощупали пышные рукава сиреневого платья. Девушка попыталась встать, пересесть на другую лавку, но ей ногами перегородили дорогу. Тогда она забилась в угол и стала искать взглядом защиту среди занятых своими делами пассажиров, сама став похожей на куст сирени, замерший перед грозой. И встретила спокойную, ободряющую улыбку Андрея. "Поможете?" - непроизвольно подалась она к нему, и Андрей легонько, только для одной нее кивнул.

На следующей остановке встал, прошел по вагону и сел рядом с парнями. Те оглядели его, соизмерили со своими троекратными возможностями, а главное, поняв, что это незнакомый для их жертвы человек, вновь повернулись к ней. И первый же, потянувшийся опять к книге, вскрикнул от боли после резкого захвата и выверта руки. Андрей спокойно улыбнулся ему, продолжая, однако, выворачивать суставы. И даже им, выпившим, стало ясно: здесь ловить нечего. Вернее, как раз есть чего.

- Теперь ничего не бойтесь, - посмотрел в широкие для маленького личика глаза девушки Андрей. А сам тут же подумал: "Но теперь бойся сам, если не хочешь пропасть".

Пропал! С превеликим удовольствием!..

- Мужества вам, - после традиционных свадебных пожеланий счастья сказал им командир отряда Млынник, и они, улыбнувшись, сжали под белой фатой друг другу руки - мы сильные. Выстоим. Хотя, конечно, понимали, что будет трудно, особенно Зите в кругу латышей, считавших оскорблением для нации замужество с "черноберетником", каким бы пресвятым этот "берет" ни был.

Да, видимо, глядел дальше и чувствовал больше их командир. Зиту не просто выставили с работы - не было дня, чтобы учителя при ней вслух не сочиняли заявление, которое на ее месте обязана была бы написать даже такая последняя тварь, как жена омоновца.

- Не могу я больше, Андрюшенька. Не могу, - плакала Зита уже через неделю.

И тогда он при полной форме и при оружии зашел в канцелярию школы. Директор и учителя вскочили со своих мест, вытянулись, словно новобранцы перед сержантом, всем видом умоляя простить и помиловать. "Подлецы - они всегда трусы", - усмехнулся Андрей и увел Зиту из школы.

Только жили бы они одни на земле в такую смуту. Вскоре запылал ночью дом в деревне, где жила старенькая мать Зиты. Вроде случайно, хулиганами, но жестоко был избит ее старший брат. Подлость и жестокость пошли рядом...

- Вот что, ребята, - вызвал их к себе Млынник. - К нам пришел запрос на толкового командира. В центр России. Командование решило послать тебя, Андрей. Пора расти в службе.

Конечно же, в первую очередь о двойственном положении Зиты думал капитан, но все трое сделали вид, что причина выезда из Риги - только служебная необходимость.

Успокаивало совесть и сглаживало чувство вины перед ребятами и то, что работы по созданию нового отряда было хоть отбавляй и новичок в этом деле вряд ли бы справился. Зато здесь, в России, в отличие от Риги детей ОМОНом не пугали, вслед не плевали, небылицы не сочиняли. Отошла, оттаяла и Зита, бесконечно удивляясь тому, что могут быть нормальные, человеческие отношения между людьми.

До того случая...

- Андрюша, ты где? Ты где? - вздрагивала Зита даже тогда, когда он просто вставал с ее кровати, чтобы пройтись по палате.

- Я здесь, не бойся, - возвращался он к почерневшей, враз постаревшей от пережитого жене.

- Не уходи. Никуда не уходи, - умоляла она, и он вновь, опережая ее слезы, садился рядом, брал ее похудевшую, в синих прожилках руку в свои ладони, целовал их.

- Я боюсь, - шептала Зита, со страхом глядя на дверь палаты.

- Внизу наши ребята. Ты в безопасности, - врал Андрей. Его отряд, весь до последнего человека, рыскал по городу, пытаясь выйти на след насильников. Зиту охранял он сам, неотлучно находясь с ней в палате уже неделю.

- У нее больше психологическая травма, чем физическая, - сказал лечащий врач. - Однако это не означает, что ей легче. А для ребенка будет лучше, если на время беременности она уедет куда-нибудь в другое место. К родителям, например.

К сожалению, этим советом ни Зита, ни Андрей не могли воспользоваться. О возвращении в Латвию не могло быть и речи, Андрей же был отдан в детдом при рождении и не знал ни отца, ни матери.

- А может, тебе лучше перевестись? - попытался найти иной выход заместитель Андрея лейтенант Щеглов. - Хочешь, я, как замполит, напишу в Москву?

Андрей вроде вначале отмахнулся, но мысль эта застряла, закрутилась, не подпуская другие варианты. Касалось бы дело только его одного, Тарасевич бы не счел нужным даже обращать на какие-то сложности внимание. Но Зита... И даже уже не только и не столько она, а будущий ребенок заставлял старшего лейтенанта подчиняться обстоятельствам. Думал, что подобное возможно только в Латвии, однако преступники, видимо, национальности не имеют. Выйти же на насильников пока не удавалось, Зита запомнила только татуировку парусника на руке у одного из парней. По сводкам он нигде не проходил, и отряд пока решили не вмешивать в это дело, чтобы не спровоцировать подобное в отношении жен других офицеров, а милиция, уставшая от дерганых указаний то российского, то союзного министерств, махнула, похоже, на все рукой и не собиралась ни во что вмешиваться. Повозмущался и пообещал помочь Карповский, но, кажется, забыл про свое слово еще до того, как за Андреем закрылась дверь кабинета.

- Уедем отсюда, Андрюша, - оживилась, ухватившись за эту соломинку, Зита. Когда-то она с надеждой ждала отъезда из Риги... - Уедем. Я без тебя из этой квартиры теперь никогда не выйду.

Комната их была на шестом этаже нового дома, и первое, что сделал Андрей после приезда из больницы, это врезал новый замок. Однако все равно Зита позволяла ему всего на несколько минут сбегать в магазин, а, возвращаясь, он каждый раз находил ее дрожащей, забившейся в угол дивана. О происшедшем они старались не вспоминать, но вся ситуация со службой, с их нынешним положением говорила, напоминала только об этом. Да и врач, которого Андрей уговорил приходить к ним на дом, озабоченно поднимал брови и пристально глядел на Андрея: я тебе давно сказал, парень, что делать.

И тут позвонил из Риги Млынник, командир.

- Андрей, здравствуй. Я знаю все, - торопливо добавил он, словно зная, что Зита рядом и любые намеки будут ей в тягость. - Значит, так. Я только что говорил с Москвой. Есть возможность поехать тебе на новое место службы. Начинать опять с нуля - создавать отряд. В Сибири, - назвал в конце своей тирады капитан новое место службы. - Я думаю, стоит.

- Спасибо, командир, - тихо, сквозь спазмы ответил Андрей. Нашлась-таки живая душа на этом свете. Даже если бы Млынник просто позвонил, и то можно веровать эмблеме ОМОНа, а здесь еще...

- Значит, готовься на денёк в Москву, за назначением. Привет от всех ребят. Держитесь.

 

 

5

До чего же всё-таки суматошна и безразлична ко всему Москва. Оазис для чиновничьего и служивого люда, кормушка для фарцовщиков и спекулянтов, рай для шулеров и цыганок. Место, где можно достать все, что угодно или хотя бы что-то - в зависимости от возможностей и способностей. Откуда можно что-то отправить. Перекупить. Заложить. Договориться.

Москва - проходной двор, где ничего не задерживается. Ввозимое через Киевский вокзал выметается с Курского. Прилетевшие в Домодедово спешат в Шереметьево. Метро, исполосовавшее подземелье города, каждый день, захлебываясь, растаскивает народ в разные стороны. Около гостиниц - орнамент из кавказских лиц. Разбитые дороги. Бестолковая и дешевая реклама. Грязные халаты продавщиц и многолетняя злость на их лицах - из-за отсутствия товаров, необходимости платить дань директору, а отсюда - обсчета каждого второго или третьего покупателя, из-за собачьего жилья в коммуналке, общаге или пятиэтажной "хрущобе", из которой теперь вовек не выбраться. Грязь и вонь в подворотнях, потому что туалеты - это для Москвы второстепенно. Хотя, глядя на столицу, вряд ли можно найти, а что здесь первостепенно для отцов города.

Москва - место, где швейцары, секретарши, тысячи всяких председателей, милиция на вахтах во всех захудалых конторах готовы растоптать любого соотечественника перед арабом или негром, не говоря уже о западнике. Город, первым из русских городов упавший на колени перед иноземным. Полюбивший дешевые трюки гастролеров всех мастей. Митингующий в последнее время по любому поводу и гордящийся этой своей анархией. И непонятно как все еще выживающий в автомобильном смоге и хозяйственном бардаке.

Если бы можно было миновать Москву, разве ступила бы нога Андрея на ее улицы?

Только казалось чиновничьей Москве, что без ее благословения, совета, наставления ни одно дело в провинции не сдвинется с места. Приедь, представься, проникнись и помни, кого благодарить...

Поезд прибыл почти без задержки: на мигающем вокзальном табло попеременно высвечивались то дата - 19 августа 1991 года, то время - 8 часов 10 минут.

- В стране переворот, а поезда ходят по расписанию. Опять все не так, как у людей, - услышал, выходя из вагона, Андрей. Говорили, посмеиваясь, носильщики, ожидающие клиентуру, и Тарасевич, прошмыгнув с "дипломатом" между тележек, направился в здание вокзала. Быстренько побриться, умыться, ухватить по пути чего-нибудь в буфете - и к девяти тридцати успеть в министерство. А первое - позвонить Зите.

Он стал искать глазами переговорные кабины, и вдруг рядом опять кто-то раздраженно произнес:

- Да что они, перевороты делают для того, чтобы мы смотрели "Лебединое озеро"?

Про переворот говорили и носильщики, и Андрей оглянулся: какой переворот? Пассажиры спокойно дремали на стульчиках, милиционеры заигрывали с молоденькой продавщицей из буфета, на экране подвешенного к самому потолку телевизора порхали балерины.

- Какой переворот? - повернулся Андрей к говорившему, и, чтобы оправдаться, не быть поднятым на смех, пояснил: - Второй раз за сегодня слышу.

- О, с четырех часов. Да вон, слушай, - невыспавшийся, видимо, промаявшийся всю ночь на вокзале мужчина ткнул небритым подбородком на телевизор.

Лебеди убежали за кулисы, и их место занял ведущий с каменным выражением лица. Народ задвигался, зашикал на особенно шумливых. Даже милиционеры оторвались от смазливой буфетчицы и поспешили к телевизору. Неужели правда? Но чей переворот и против кого?

Звук в телевизоре хрипел, ему не хватало мощности донести до всего огромного зала каждое слово, но главное Андрей уловил. Горбачев болен, вместо него - Янаев. В некоторых районах страны вводится чрезвычайное положение.

Тарасевич еще раз оглядел пассажиров: реакции почти никакой, люди пожимают плечами - кто их поймет, эти интриги, но порядок наводить давно пора. Лишь бы только не стреляли.

Как только на экране вновь запорхали белые платьица, Андрей вышел на улицу. Взгляд сразу же выхватил, выделил танки. Их колонна была небольшой, в десяток машин, но как же неуклюже, а если точнее, непривычно смотрелись они среди легковушек и троллейбусов.

- К центру пошли.

- А про Горбачева все-таки что-то не то. Что-то сочиняют ребята. Сказали бы лучше правду.

- Да пусть сочиняют что угодно, лишь бы убрали этого болтуна.

- Сам ты болтун. Да то, что сделал Горбачев...

- А что сделал? Державу развалил - это точно. Так за это, что ль, спасибо ему? Что кровь льется и жрать нечего?

- Не державу, а империю. С колючей проволокой по параллелям и меридианам.

- Ну, ты, фраер, тебе здесь не митинг демократов. Иди на свой Манеж и ори про империю. А для меня она - Родина.

"На Манеж", - обрадовался, вслушиваясь в первую услышанную перепалку, Андрей. На Манежной площади хоть что-то, но можно будет прояснить. Или нет, сначала надо позвонить в министерство: раз Пуго в составе нового правительства, то и подчиненным перепадет кой-какая информация от начальства.

- Вы что, не знаете, что происходит? - удивились кадровики, когда он представился и доложил о своем прибытии.

- Что же мне тогда делать?

- Перезвоните завтра, может, что-нибудь прояснится. Короткие гудки, как многоточие в романе - полная неопределенность. Что хочешь, то и предполагай.

- Ты знаешь, народ спокоен, - кричала в соседней телефонной будке женщина. - Это самое страшное, что спокоен народ. Меня это убивает. Его надо поднимать, будоражить. Надо всем идти на Манеж.

Значит, в самом деле, надо сходить на Манежную площадь. Последний год она мелькала в каждой оперативной сводке как точка накала всех страстей в стране. По этому поводу даже шутили: площадь способна вместить восемьдесят тысяч человек, но если это митинг демократов, то газеты обязательно "вместят" в нее более ста тысяч.

Но в любом случае Манеж даст хоть какую-то информацию, по ней можно будет предугадать развитие событий.

Было не по пути, но Андрей завернул и к белому зданию министерства обороны около Арбата. Постоял в сторонке, профессионально оценивая ситуацию. Машин - как около любого учреждения, но по периметру здания прохаживаются, стараясь не привлекать к себе внимание, офицерские милицейские патрули. Удалось заглянуть в одну из открывшихся дверей: там рядом с прапорщиком, проверявшим пропуска, металлической глыбой застыл солдат в каске, бронежилете, с автоматом на груди. Что ж, военные старались не дразнить гусей, хотя что эти предосторожности и скрытность, если танки в городе! Вот где, конечно, несомненная глупость. Хотя... хотя черт его знает, может, это и отрезвит кого.

Около Манежной площади, у музея Ленина, уже клубился народ. Больше всех спорили, кричали, заводили вокруг себя споры женщины.

- Если мы сегодня не поднимем Москву, завтра всех нас перевешают и передушат, - останавливала за руки прохожих молодая, лет двадцати пяти, женщина. - Мужики, что вы молчите-то? Что вы все, как бараны?

"Бараны" смущенно пожимали плечами и отходили, поглядывая на подъезжавшие к площади автобусы с милицией: да, когда мать учит - дети вырастают ловкими, зато, когда отец - то умными.

Восток надо уважать хотя бы за одну эту пословицу. Сейчас женская вакханалия ни к чему, сейчас важнее голова на плечах, чтобы не наделать бед.

Андрей вдруг уловил в своем отношении к событиям некую раздвоенность, и, как, наверное, многие другие "бараны" еще не мог однозначно принять какой-то одной стороны. Все его существо протестовало против того бардака и беспредела, который творился буквально во всей стране. Но, как человек закона, не мог не видеть и тех натяжек, которые сопровождали приход нового правительства. Неужели оно и в самом деле думает, что народ поверит в болезнь Горбачева? Почему они сразу пошли на обман? И почему опять втягивают в политику армию? Где Верховный Совет и депутаты?

Прислушиваясь к спорам, репликам, он, оказывается, прислушивался и к себе: к каким доводам больше лежит его душа? Изначально он против Горбачева и Ельцина, взбудораживших страну и расколовших ее на два лагеря. По совести, так им надо бы обоим уйти в отставку, если они в самом деле думают о народе, а не личных амбициях. Хотя, конечно, страна уже разделилась, единения уже не будет в любом случае. А если победит Янаев, демократы ведь на Кремлевскую стену полезут - напористости, наглости, злости и нетерпимости к оппонентам им не занимать, они родились, выросли и держатся на этом. А если виктория смилостивится к Ельцину - ох, и погуляют ребята-демократы, ох, развяжут себе руки. В любом случае страшно.

- Идут, идут. От Моссовета идут, - послышались голоса и все, замолчав, посмотрели на противоположную сторону Манежа. Оттуда по улице шла толпа человек в двести, впереди несли икону, портрет Ельцина и новый флаг России. С белого листа единственного плаката звучал призыв: "Ельцин приказал действовать".

Прямо по улице, не спускаясь в переход, навстречу митингующим от музея поспешили люди. Поколебавшись, Андрей между остановившихся машин пошел за ними. Уже на площади оглянулся: добрая половина споривших осталась на месте. Да, страна раскололась. И будет кровь. И ее будет больше, если победит ГКЧП - демократы станут биться до последнего за свою власть, они бросят в бойню любого. И, как ни страшно это произносить, но чем больше будет крови, тем лучше для них. Они наверняка уже сейчас тайно желают и ждут ее. Пусть кто-то погибнет по дурости, по глупости, случайности - но теперь любая капля крови будет на совести тех, кто ввел в стране чрезвычайное положение, кто ввел в столицу танки. И этой каплей можно будет утопить, подвести под любую статью каждого члена ГКЧП, переманить на свою сторону народ.

Андрей поймал себя уже на том, что больше симпатизирует ГКЧП. Точнее, не симпатизирует, а боится за них, за их дальнейшую судьбу. А все потому, что они не правы. Они все занимали высшие государственные посты в стране, и для того, чтобы навести порядок, можно и нужно было найти сотни других способов. А не ставить народ друг против друга. И в то же время... по крайней мере, сделана попытка выступить против развала великой страны. Неуклюже, неумело, но восстали. И история, наверное, им воздаст.

На ступеньки гостиницы "Москва" уже влезли с мегафонами первые ораторы: Ельцин призвал к всеобщей бессрочной забастовке, хунта не пройдет, мы имеем дело с кровавым - да, они все-таки жаждут крови! - реакционным переворотом, поэтому все - на защиту Белого дома российского правительства.

Около Андрея вынырнула женщина, митинговавшая у музея Ленина. Она яростно хлопала каждому выступающему, что-то сказала парню, спокойно выслушивающему ораторов.

- Да пошла ты, - огрызнулся тот. - У меня руки в мозолях от работы, а у тебя от этих хлопков.

Он развернулся и пошел с площади.

- До-лой хун-ту!

- Ель-цин! Ель-цин!

- Сво-бо-да! Сво-бо-да!

- К Белому дому! Все - к Белому дому, на его защиту. Нет, не та, не та стала Москва, подустали к этому времени, видать, от политики. За иконой и портретом Ельцина двинулось человек триста, и то чуть ли не половину составляли корреспонденты и такие, как Андрей - то ли любопытные, то ли неопределившиеся. Большую видимость чего-то массового привносили гудящие автомобили, попавшие в пробку.

Около Белого дома народа было побольше, тысячи две-три. Преобладала молодежь, и из их реплик Андрей понял, что первыми и пока единственными, кто откликнулся на призыв Ельцина начать забастовку, оказались кооператоры. Ругали рабочих: боремся за их счастье и свободу, а они чего-то выжидают. Несколько парней писали на бетонных плитах поверх уже законченного лозунга "Бей краснопузых" новый - "Отстреливай большевистскую сволочь без прома..." А ведь будут!

- Господа, мы победим, - кричала девица неопределенного возраста с кучи металлолома, уже натасканного на площадь.

"Солома для танков", - усмехнулся Андрей этой баррикаде и крикнул в ответ девице:

- А тебя-то саму в господа возьмут? Однако он забыл, где и среди кого находится.

- Провокатор! - закричало сразу несколько голосов, и его мгновенно взяли в кольцо. Сзади по спине и ногам ударили, и Андрей напрягся, стараясь вырваться. С десяток "кооперативных господ" он, конечно, уложит без напряга, но тут лучше отойти, не ввязываться.

- Посмотрите, да он подстрижен. Наверняка из КГБ.

- Потрясем его, гада.

Несколько ударов опять достали Андрея, к его куртке потянулись руки. Сгибаясь и прикрывая карманы, сделал еще одну попытку вырваться. Если найдут удостоверение омоновца, растерзают без суда и следствия. Тогда придется биться, а ему нельзя, у него Зита...

- Погодите, - раздался властный голос, и в центр толпы стал протискиваться коренастый, полнолицый крепыш. - Я тоже подстрижен, но это ни о чем не говорит, - закрутился он, переключая внимание на себя. - А кагебешник так дешево не подставится, это просто дурак. А дуракам не место здесь. Не будем пятнать руки защитников Белого дома всякой дрянью, просто выставим его отсюда. Иди, - парень ухватил Андрея под локоть и толкнул прямо на толпу.

- Дуракам не место среди нас, - охотно подхватили польщенные "господа". - Вон его!

- Никуда я не пойду! - дернулся Андрей, но вырваться не смог: парень оказался цепок, в пальцах чувствовалась сила.

- Не дури. Успокойся и иди, - наклонившись, для одного Андрея проговорил он, и Тарасевич повиновался.

Прорвав кольцо, попетляли, взобрались на некогда зеленый, а теперь затоптанный газон. Подождали, когда про них забудут, потеряют из виду.

- Извини, но здесь сейчас никому ничего не докажешь. А вот морду набьют, - первым заговорил "выручатель". Он поднял руку, сделал круговое движение, и к нему тотчас пробрались еще два парня - подстриженных и накачанных. - До двадцати одного часа свободны, - сообщил он им.

"Свой", - вздохнул с облегчением Андрей: четкие действия и такие же команды не оставляли сомнения в догадке. Но продолжали молчать оба, глядя на крышу крыльца Белого дома, превращенную в трибуну. Стоявший там оператор-телевизионщик поднял руку, требуя внимания, затем замахал ею, заводя толпу внизу.

- Цирк, - усмехнулся парень и искоса поглядел на Андрея: как отреагируешь на мои слова?

- Страшно будет жить в обществе, в котором заправилами окажутся эти, - Андрей кивнул на беснующуюся толпу. И сам изучающе посмотрел на собеседника: я достаточно открылся?

- Ты местный?

- Командировка.

- Может, сходим куда-нибудь перекусить? Лично я голоден, как черт. Да и дождик, кажется, собирается, - парень поднял голову, и на подбородке обозначилась невидимая ранее ямочка.

- Согласен. Меня зовут Андрей. - И, помолчав, добавил: - Из ОМОНа. Старший лейтенант.

- О, тогда совсем свой, - расплылся в улыбке парень. - А я - Михаил Багрянцев. Капитан. Что-то вроде спецназовца.

 

 

6

Услышав сквозь сон посторонний звук, Андрей резко сел на диване.

- Еще спим? - заглянул в комнату Михаил. - Ну и правильно. Бардак всегда лучше переспать.

- Что на улице? - стряхивая остатки сна, поинтересовался Андрей.

- Дождь. И листовок полно. За Ельцина, конечно. А у меня такое впечатление, - разувшись, Михаил прошел в ванную, включил воду. - У меня такое впечатление, - прокричал он оттуда, - что судьбу страны решает не народ, а Садовое кольцо Москвы. А если еще точнее - один Белый дом. Агитаторы ходят по улицам, собирают защитников, словно милостыню. Стыдоба. Народ, если бы верил Ельцину, пришел бы на его защиту и без призывов. Короче, однозначности нет. А для истории парадокс: Белый дом находится на Красной Пресне. Опять красные и белые, и опять между собой повязанные. А победить может какая-нибудь третья сила, которая заставит потом русского мужика тыкаться мордой в новую грязь.

- Про Горбачева что-нибудь слышно?

- Ничего нового. Впрочем, про него уже давно все забыли, никто не вспоминает. Дохрущёвился, черт бы его побрал. Это же надо - уехать отдыхать в такое время. Ничему история не учит.

- Что ГКЧП?

- Ни мычит, ни телится. Мало читали Ленина, где он про промедление, которое смерти подобно. По-моему, декабристы. Вышли, подставились - и все. На их месте надо что-то предпринимать для народа. Кто против - убирать. Так нет, хотят остаться в белых перчатках. Хвала, конечно, за это, но зачем тогда брались? - Михаил вышел из ванной, и Андрей замер: все тело его нового друга было покрыто красными шелушащимися пятнами. Удержался от вопроса, но Мишка сам, оглядев живот, плечи, развел руками: - Тропическая язва. Два месяца провалялся в Бурденко - бесполезно. Теперь вот бабулек ищу. Случаем, нет знакомых?

- Не-ет. А где подхватил-то?

- Далеко. Когда-нибудь, может, расскажу. Так, что у нас в холодильнике?

Он принялся возиться с завтраком, Андрей же быстро оделся, сложил постель. Хорошо, что судьба свела с Мишкой, а то неизвестно еще, где бы пришлось ночевать. И пришлось ли бы вообще.

Глянул в окно, передернул плечами: мелкий нудный дождик. Серый день занимался неохотно, словно не желая втягиваться в свару, затеянную политиками. А может, это и хорошо, что дождь. Разгонит любопытных, освободит улицы...

- Народу много? - проходя на кухню, спросил у заваривающего чай Михаила.

- На восемь часов... - тот глянул на увитые цветами настенные часы. Там в домике как раз распахнулось верхнее окошко и черная кукушка поклонилась под свое "ку-ку" восемь раз. - На восемь часов не остановилось ни одно предприятие Москвы. Думаю, что и не остановится. Народ понял, что идут политические игры, и не хочет в них участвовать. У Белого дома тысячи три. Гордые - как же, защитники, ночь продержались, и жалкие - мокрые, пучеглазые, не понимающие, что одной нашей группе...

Он осекся, но Андрей сделал вид, что не заметил, как друг проговорился что-то насчет своего, спецназовского. Багрянцев тоже помолчал, потом закончил, сглаживая:

- Короче, одной хорошо подготовленной группе на двадцать минут всех дел, чтобы войти в кабинет Ельцина. И без единой жертвы. Ладно, ну ее, политику. Гусары газет не читают. Давай, хозяйничай дальше, а я попью чайку и спать - вечером опять в патруль. Часа в четыре позвони, разбуди. Где будешь?

- Постараюсь попасть в министерство. Может, схожу к Белому дому, посмотрю.

- Не влазь ни в какие споры.

- Теперь ученый. Спи.

В министерстве на этот раз уже раздраженно попросили не лезть с глупыми вопросами и перезвонить на следующий день. Зита до плача обрадовалась его голосу и, наверное, слезы мгновенно высохли, когда он сказал, что задерживается еще на день. "Приезжай быстрее, я умру без тебя", - звучали в ушах ее последние слова.

В метро народ толпился около стен, залепленных листовками. В газетах печатались указы нового руководства, и, вчитавшись в них, Андрей не нашел ничего такого страшного, что могло бы повергнуть в ужас страну. Садовое кольцо и Белый дом, кстати, тоже, если они, конечно, желают спокойствия стране. А то, что министры-гэкачеписты попытались сохранить Советский Союз как великую державу - так это задача любого правителя. Судить как раз надо тех и за то, кто разваливал страну.

Эскалаторы на "Баррикадной", ближайшей к Белому дому станции метро, работали только на выход. Народу, несмотря на дождь, было чуть больше вчерашнего, но широкого потока не предвиделось. Мишка не случайно подметил этакую гордость некоторых москвичей: в самом деле, сумки с хлебом, рюкзаки с палатками они несли к Белому дому демонстративно целеустремленно, стараясь поймать взгляды окружающих и прочесть в них для себя восхищение и одобрение. Над самим Белым домом уныло висел дирижабль с трехцветным флагом.

- Древний государственный флаг России. Наконец-то!

- Какой к черту государственный. Историю знать надо: государственный российский флаг - черно-желто-белый. А этот, бело-сине-красный, исстари служил торгово-коммерческим делам. И предателю генералу Власову.

- Да пусть любой, лишь бы не красный.

- А чем красный был плох? Если кому-то мешал - валили бы сами из страны, не мешали жить другим. Все кому-то хочется дать счастье народу.

- Да как мы жили!

- Я жил нормально. И дети мои тоже не плакали.

Спорившие посмотрели друга на друга как на идиотов и разошлись каждый со своим мнением: под дождем даже ругаться не было охоты. На Садовом кольце сигналили автомобили, и Андрей, чтобы не идти в одной толпе с "ельцинами", пошел туда. Напротив американского посольства дорогу перегородил грузовик с прицепом, на борту которого висел плакатец: "Забастовка". Гаишники упрашивали водителя освободить дорогу, но тот, восседая на капоте, усмехался, радуясь первой и последней, может быть, возможности не подчиняться блюстителям порядка:

- Не могу, мужики. Президент приказал бастовать.

Один из милиционеров попытался влезть в кабину, но дружно заработали кинокамеры и фотоаппараты собравшихся, и гаишники, тоже демонстративно плюнув, пошли к своей машине.

Господи, где еще, кроме России, глава государства призывал свой народ к забастовке? Или победа любой ценой? Ну, сегодня - еще ладно, еще можно понять. Но ведь Ельцин не гнушался этим приемом, когда ездил по России и фактически узаконивал забастовки против союзного правительства и Горбачева. И никто не нарушал в стране чаще и откровеннее законы, чем сам Ельцин, взявший за правило не признавать союзное законодательство. Никто не раскачивал стул под Горбачевым больше и сильнее, чем он. Никто лучше не поддерживал и не провоцировал силы, направленные на развал Союза, единого хозяйственного механизма. И неужели он думает, что подобное не перейдет уже на Россию, и что в одно прекрасное время те же народы, населяющие Россию, не пошлют Президента России также далеко, как Президент России посылал все это время Президента СССР? Развалить Союз, самому оставшись целехоньким? Наивный. России же больше всего и достанется с ее многочисленными народами. И интересно, станет ли Борис Николаевич так же радоваться забастовкам, когда станет единоличным правителем?

А в том, что это произойдет, Андрей убеждался все больше и больше, ГКЧП упустил время, нет среди "восьмерки", видимо, и лидера, который бы повел за собой новую команду. Значит, они обречены.

Но самое страшное, что может произойти - победители нанесут мощнейший удар по своим оппонентам. И оправдают это путчем. Теперь все свои действия они будут оправдывать сегодняшними событиями. Они и Горбачева растопчут. Поиздеваются и выбросят, и будет это сделано более постыдно, чем в случае с ГКЧП. Лучше бы он ушел сам. Любой честный политик так и поступил бы, наверное: ведь его предало ближайшее окружение, люди, которые подбирались, выдвигались им же. Да только ждать честности от Горбачева... Вот выпало стране времечко и лидеры!

Наверное, никогда не думал Андрей столько о политике. Мысли перескакивали с одного на другое, не всегда находились точные аргументы для своих убеждений, но он нутром, необъяснимо чувствовал: если сегодня умирает не ахти какая власть, то и на смену ведь ей идет далеко не лучшая. И, кажется, способная только разрушать уже созданное. А разрушители сами творить не могут...

 

***

Вокруг Белого дома прибавилось строительного мусора, который в листовках именовался баррикадами. Молодежь катила вручную троллейбусы, перегораживая площадь. Это была уже не солома для танков, но всё равно еще не преграда. Впрочем, сами танки, усыпанные цветами и украшенные российскими флажками, стояли в плотных кольцах митингующих. Изредка из люков высовывались безразличные ко всему солдаты и тут же прятались вновь. Кое-где в траки засовывали железные прутья. Гуляли слухи: на сторону Ельцина перешли Таманская дивизия, десантники и Балтийский флот.

"Не хватало еще, чтобы разделилась армия, - с горечью наблюдая за происходящим, думал Андрей. - Права, виновата она будет, но сейчас должна остаться по одну сторону баррикад. Раскол армии - это гражданская война. И чему здесь радоваться?" Замерзший в своей легкой курточке, с промокшими ногами, боясь вновь сорваться и влезть в спор, пошел от набережной. За Садовым кольцом - опять прав Мишка - текла нормальная человеческая жизнь. Встречались, целовались влюбленные, несколько человек стояло за билетами в кинотеатр, бойко шла торговля цветами. В какой-то подвернувшейся по пути столовой за столик к Андрею подсел фронтовик с колодочками - без юбилейных медалей, одни Красные Звездочки, "За отвагу" и "За боевые заслуги". Он долго помешивал красный борщ, глядя в одну точку, потом поднял взгляд на Андрея. Словно только что вел с ним беседу, сказал тихо и грустно:

- Помыслы - благородные, исполнение - преступное, а вот последствия будут страшные. Придет победа, радоваться которой будет грех.

Не прозорливость фронтовика, принявшегося за еду, удивила, а то, что говорил он о падении "восьмерки" ГКЧП как о свершившемся факте. Неужели они так ничего конкретного и не предпримут? Они ведь тоже должны видеть, что на защиту Белого дома Москва практически не поднялась, а пять-семь тысяч на десятимиллионную столицу - это меньше, чем капля в море. И если Ельцин победит, это случится не потому, что народ встал на защиту российского правительства и демократии, а потому что ГКЧП проявляет нерешительность. А последствия...

 

***

Сейчас, наверное, идет звездный час Горбачева. Не должно быть ничьей победы. Ничьей! Только это спасет страну от противостояния и сведения счетов. Горбачев должен, обязан все спустить на тормозах. Ради высших интересов, а не личных амбиций, он должен сказать: да, я был болен, ребята погорячились, но сейчас я приступаю к своим обязанностям. Конечно, демократу ему этого не простят, обвинят в пособничестве ГКЧП и, в конечном счете, сбросят с поста. Но он бы спас страну. Неужели не поймет этого? Не увидит? Не пожертвует собой ради спокойствия миллионов? Ведь даже если он вернется и останется в Кремле, все равно теперь станет пешкой, которую начнут упрекать этим путчем - твои, Михаил Сергеевич, друзья, твои приближенные. Эту пешку будет хватать за голову любой политик средней руки и переставлять в необходимом себе направлении. Она уже не возьмет ни одной фигуры. Потом ее сбросят с поля, освобождая оперативный простор, но к этому времени уже не будет и страны. В самом деле, пиррова победа, прав фронтовик. Ну, сделай хоть что-то для страны, Михаил Сергеевич. За весь развал и бардак, что сотворил - только это...

Андрей тоже заметил, что думает о событиях уже в прошедшем времени. Не оттого ли увеличился и поток к Белому дому, что выжидающие учуяли запах поражения "восьмерки"? Тоже станут героями. Что ж, а он не пойдет на этот пир. Не такой победы он желал бы родине. Такой победы врагу не пожелаешь, потому что и победители, и побежденные - из одной страны. Из одной семьи...

 

***

До шестнадцати часов, когда нужно звонить - будить Мишку, оставалось уйма времени, и Андрей пошел на Киевский вокзал. Там дождался, когда освободится местечко в уголке, сел, расслабился, прикрыл глаза. И понял, что раздражало его все время, чего не хватало - путч заставлял забывать о Зите. Нет же, нет, только не это. К черту политику, когда страдает родной человек.

Жена вспомнилась-представилась испуганной, забившейся в угол дивана. Как-то ей одной? "Приезжай быстрее, я умру без тебя".

"Здравствуй, моя милая. Здравствуй, родная. Извини, что мало думал о тебе..."

 

7

Мишка опаздывал, и для Андрея, замаявшегося убиванием времени на вокзале, каждая минута казалась вечностью. Узкий козырек подъезда, где они договорились встретиться, почти не спасал от продолжавшегося весь день дождика, и ноги вновь стали мокрыми. Но винить было некого, сам напросился с Михаилом в патруль, побоялся оставаться один среди стен, где можно будет сойти с ума, думая о Зите.

Рядом с подъездом, на окне, трепетала, привлекая внимание, бумажка, на которой красочно извещалось, что отряд самообороны этого дома остановил два танка, идущих к Белому дому. Цифра "2" была аккуратно переправлена на "8", потом, видимо, уже ради смеха, на "10", и народ, падкий на всякое объявление, после чтения улыбался и отходил. Да еще поглядывал на Андрея так, будто это он повесил плакат и теперь стоит ждет, когда к его мокрым туфлям начнут возлагать цветы. Вначале он хотел перейти в другое место, но потом разозлился: а не пошли бы все подальше! Наконец, показался Мишка - под зонтиком, в сапогах.

- Привет. Что нового, кроме увеличивающегося вклада в победу демократических сил? - он кивнул на бумажку, которую мельком прочел.

- У Белого дома готовятся к отражению штурма. Говорят, "Альфа" ночью пойдет в атаку.

- Никакого штурма не будет. Держи. - Михаил вытащил из сумки яблоко и еще один зонт. - Карпухин завел свою "Альфу" в спортзал и уложил спать. Знаешь Карпухина?

- Слышал краем уха.

- Легенда. Говорят, Героя получил за Афган, сейчас генерал, всего сорок лет. Наши звонили знакомым в "Альфу", он сейчас "волнует" "восьмерку"{2}. Десантники тоже заявили, что не будут предпринимать никаких действий против Белого дома. Громов от МВД не дает двигаться с места дивизии Дзержинского, а мы - в патруле. Да, начальник Генштаба Моисеев отдал приказ вывести ночью технику из Москвы{3}. Так что крови не будет. И то хорошо.

Каркнул это Мишка, не постучав по дереву - и зря. Когда вконец продрогшие, набившие ноги, голодные и равнодушные ко всему они в час ночи возвращались домой, их обогнала уходящая от Белого дома колонна БМП{4}. Около Арбата она втянулась под мост, но там застопорилась, тревожно мигая красными габаритными огнями в дыму выхлопных газов. Послышались крики, и Михаил с Андреем, переглянувшись, сложили зонтики и поспешили вниз, под мост.

- Да поймите вы, мы уходим. У-хо-дим! А вы делайте здесь что хотите, - кричал стоявший на броне офицер окружившим колонну людям.

- Нет, вы - наши пленники. Ни один танк не двинется с места, - кричали ему в ответ. - Глуши мотор.

- У нас приказ - покинуть Москву. И не танки у нас, а БМП.

- Глуши мотор, тебе говорят.

- Всех в плен.

- Забирай у них оружие, нам пригодится.

Несколько человек запрыгнуло на броню, и "бээмпешка" крутанулась, сбрасывая неожиданный десант. Начали "пританцовывать" и другие машины, не позволяя приближаться к себе. Только одному парню удалось открыть десантный люк первой БМП, заскочить внутрь. Ничего не найдя там для себя интересного, выпрыгнул обратно. И то ли зацепился за что, то ли просто поскользнулся, но со всего размаха ударился головой об асфальт.

- Убили! - заорали сразу несколько голосов. - Хватай их, у них нет патронов, не бойтесь.

- Мужики, отойдите, буду стрелять, - крутился на броне офицер. - Уйдите, я ведь тоже за людей отвечаю.

- Да какие вы люди, вы - убийцы и сволочи.

- Да нет у них патронов. Отбирай оружие.

Толпа опять нахлынула к машинам, и офицер, оскалясь, передернул затвор и дал очередь вверх. Кто-то упал - то ли от рикошета, то ли просто от испуга, но толпа отпрянула...

- Они же уходят, пусть идут, - крикнул Мишка. - Пусть уходят.

- В плен, - несогласно орала толпа. - Поджигай убийц. У кого есть бутылки?

Звякнуло, разбившись, стекло, и в тот же миг на силовом отделении одной из БМП вспыхнул огонь. Пламя осветило жиденькую баррикаду, натасканную перед машинами, молодых ребят, хватающих из этого Завала камни и бросающих их в солдат.

- Запоминайте номера машин, - кричал кто-то. - Номера. Мы их все равно найдем.

- Пятьсот тридцать шесть. "БМП-убийца" - номер пятьсот тридцать шесть.

- Пусть уходят, - теперь уже вдвоем орали Мишка и Андрей, хватая парней за руки.

- Бей, добивай, - вырвался у них из рук курчавый парень и, подхватив кусок бетона, замахнулся им на солдат, которые пытались спастись от огня горящей машины. Оттуда раздался одиночный выстрел, но он нашел свою цель: парень надломился, рухнул под тяжестью своей глыбы.

- Вперед! - крикнул офицер, и БМП, взревев моторами, пошли прямо на толпу. На этот раз она расступилась, и горящая машина, разметав преграду, вырвалась на простор.

- Игорь, успел заснять? - послышался в непривычной после шума моторов и стрельбы тишине женский голос.

- Само собой, - ответили сверху, с моста. - Такое не упускаем.

- Спускайся сюда, здесь кровь. Подсними ее.

- Каждому свое, - тихо проговорил Мишка, прислонившись к бетонной стене дороги. - Завтра увидишь, как из этих дураков будут лепить героев. Без героев им нельзя. Потому как нет без героев мужества{5}. Вот черт, накаркал же я, - вспомнил он свои слова днем.

- Трое погибших, трое, - передавалось в толпе. - Номер машины не забыли?

- Пятьсот тридцать шесть.

- Сообщайте всем: среди защитников Белого дома появились первые жертвы. Пролилась кровь. "БМП-убийца" - номер пятьсот тридцать шесть.

- Интересно, а что оставалось делать солдатам? Ждать, когда их сожгут и забьют камнями? - спросил у самого себя Андрей.

- Пойдем отсюда, - первым оторвался от стены Мишка. - Не могу видеть этой их тайной радости по поводу погибших.

Они выбрались из толпы, которая все росла и росла. Вдали замигала синим светом вертушка "Скорой помощи".

- Эх, чуть-чуть опоздали, - продолжал сокрушаться Мишка. - Может, удалось бы что-то предпринять. Ладно, дело сделано. Давай я звякну своим, сообщу, как было все на самом деле, а то ведь завтра концов не найдешь.

- А междугородный здесь поблизости есть?

- У "Художественного". Ускоренным маршем минут десять. Хочешь позвонить домой? А не поздно? Второй час ночи.

- Да что-то весь день думалось о Зите. В любом случае она обрадуется.

Мишка уже знал всю историю с Зитой, и первым направился на Калининский проспект. Чем ближе подходили они к синим буквам "Телеграф", тем сильнее охватывало Андрея нетерпение. Услышать голос Зиты, убедиться, что с ней все в порядке. И завтра же - к ней. Независимо от результата звонка в кадры. Да и какие сейчас могут быть результаты?

Роняя на пол монетки, набрал код, номер телефона. Плотнее прижал трубку к уху, словно приглушая, делая звук мягче там у себя в квартире. Сейчас Зита проснется, посмотрит на часы - они стоят в изголовье, на тумбочке, мигающие электронные циферки. Поймет, что звонок междугородный, значит, от него...

- Алло-о, - поторопил Андрей, отставляя трубку и теперь давая сигналу возможность наполнить свою однокомнатную.

"А может, не туда попал?" - нашел он успокаивающую мысль, когда и после этого гудки не прекратились.

Нажал на рычаг и перебрал номер. Ну же, Зита, поднимай трубку, а то здесь черт знает, что подумать можно. Ну!

- Ну? - заглянул в кабину Михаил. - Может, не туда попал?

Андрей молчал, в третий раз перебрал номер. Нет, он попадает домой. С самого первого раза он знал, что номер срабатывает верно. Это что-то с Зитой.

Закрыл глаза, сосредоточиваясь и вспоминая номер своего заместителя. На этот раз трубку подняли практически сразу.

- Да-а, - недовольно отозвался сонный Щеглов.

- Сергей, это я, Андрей. Извини, что разбудил, но я не могу дозвониться до Зиты. Извини, конечно, но... - он замолчал. Молчал на другом конце провода и Щеглов. Молчал подозрительно долго.

- Сергей, - тревожно позвал его Тарасевич.

- Андрей, - начал замполит, и по тому, как он сказал это, как молчал до этого и замолчал вновь, Андрей понял: случилось что-то страшное. - Что? - прошептал он. - Что? - умоляя, попросил он.

- Я целый день звонил в Москву, пытался хоть как-то найти тебя...

-Что?!

- Её... нет.

- Как... нет? - Андрею показалось, что он закричал, Мишка, читавший за стеклом газету, даже не повернулся.

- Понимаешь, она из окна... с шестого этажа...

 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

"Деревья" для "Березовой рощи". В ад попадают на девятый день. А вот так работают в спецназе. Первый из четырех. Евтушенки всегда поучали других. Кровь и горе - для будущего счастья...

 

1

- Говори.

Может, все же ошибка? Что-то перепутали?

- Я понял так. Где-то часов в четырнадцать Зите позвонили по телефону. Ваша соседка, Рая, звонок тот слышала - она как раз пришла на обед и открывала свою дверь. Это я уже потом восстановил хронологию. Через несколько минут Рая позвонила в вашу квартиру: вроде ты просил ее перед отъездом заглядывать к Зите.

- Да, просил.

Зиты нет, Зиты нет, Зиты нет. .

- Дверь никто не открыл. Она вернулась к себе в квартиру и тут услышала крики на улице. Выглянула и... увидела.

Отрядный "уазик", выкладываясь, изо всех сил рвался из аэропорта в город. В город, в котором уже нет Зиты...

- Я предполагаю такой вариант, - продолжал с заднего сиденья Щеглов, видя, что командир ничего не говорит сам. - Видимо, та банда узнала не только ваш телефон, но и то, что ты в отъезде. Позвонили Зите, и, видимо, пугая, забавляясь, а может, на самом деле угрожая, сказали: мол, жди, сейчас придем за тобой. А через какое-то мгновение в дверь позвонила Рая...

Город приближался - серый от смога, дыма и пасмурности. Злой и враждебный - потому что породил и прячет убийц Зиты. Он найдет их. Он положит на это жизнь. Если потребуется - снимет погоны и уйдет из отряда.

- Куда, товарищ старший лейтенант? - тихо спросил водитель, когда подъехали к первой городской развилке.

- Где сейчас Зита? - спросил Андрей.

- В морге, - ответил замполит.

Нет, он не верит. Он должен сам увидеть...

- Туда.

В холодной, белой пристройке к больнице его подвели к одному из топчанов, прикрытому простыней. Приподняли край. Зита. Все-таки она.

И после этого Андрей отключился. Он знал, что будут похороны, видел их приготовление. Он смотрел, как на кладбище надвигалась, закрывая Зиту, крышка гроба, и исчезало навсегда маленькое, в завитушках белых волос, бело-мраморное лицо жены. Сидел за поминальным столом. Провожал маму и брата Зиты. Бродил по пустой, страшной без Зиты квартире. Ходил на кладбище. И не мог отыскать, почувствовать, ощутить себя в этом мире, будто улетела его душа вслед за Зитой в иные миры, оставив на земле болеть только тело.

Очнулся вдруг на пятый или шестой день. Вздрогнул от прорвавшейся через пленку оцепенения мысли: Зиты нет, а убийцы до сих пор на свободе! Подхватился, оглядываясь и готовясь к схватке.

Вокруг стояла тишина. Тишина, которая бывает только на кладбищах. Впрочем, он и был на кладбище. В голом поле, усаженном только каменными глыбами надгробий и крестами. Почему здесь не растут деревья? Почему никто не догадается посадить их? Зите он принесет сирень, она очень любила сиреневый цвет...

Андрей поправил шалашик из венков, вытащил из него дощечку с фотографией Зиты. Протер пленку, которой она была закрыта от дождей. Под полиэтиленом оказались капельки влаги, они коснулись фотографии и показалось, что Зита плачет. Как же он не уберег ее?..

- Андрей! - кто-то тронул его за плечо, и он вздрогнул от неожиданности. - Андрей.

Над ним стоял встревоженный Щеглов. Но только что может быть тревожнее того, что уже произошло?

- Андрей, тебя ищут.

- Кто? - равнодушно спросил Тарасевич, не сводя глаз с заплаканного лица Зиты.

- Латышская полиция.

- Кто? - не понял Андрей. При чем здесь гибель Зиты и латышская полиция? Уж не на похороны ли приехала? Только он знает их помощь, он помнит их злобу и бессильную ярость, когда дело касалось ОМОНа в Риге...

- Они приехали, чтобы арестовать тебя. Очнись, это серьезно, - тряхнул Щеглов своего командира. - Они приехали арестовывать тебя.

- Меня? Зачем?

- Чтобы этапировать в Ригу.

В Ригу? Его хотят арестовать и отправить в Ригу?

До Андрея, наконец, стало доходить услышанное. Но на каком основании его арестовывают? За что? Да и не поедет он никуда отсюда, пока банда не окажется за решеткой.

- Пусть попробуют. Мы в России, а не в Латвии, - успокоил своего заместителя Тарасевич.

- Россия согласилась тебя выдать! - со злобой проговорил Щеглов и виновато отвернулся. - У них на руках письмо Генерального прокурора России Степанкова к нашему министру внутренних дел Дунаеву: оказать содействие в задержании. Тебя и еще пятерых бывших рижских омоновцев.

- Ты видел?

- Видел. Карповский показал с ухмылочкой. Латышам даже выделена московская милиция. В помощь. У тебя дома засада. Я - сюда.

- Подожди, до меня ничего не доходит. Ничего не пойму.

- Тебе шьют бандитизм и террористические акты на территории Латвии. Когда служил там.

- Да я в Москву...

- Москва Риге теперь не указ.

- Почему это?

- Республики Прибалтики объявлены независимыми государствами.

- Когда и кем? На каком основании?

- Сразу после путча. А основание... ты же знаешь, как уважают у нас законы.

Путч! В Москве же был путч. Он улетал из столицы, когда там начался вывод техники. Значит, все закончилось?

- Расскажи, что происходило в эти дни?

- Переворот наоборот. Пойдем к машине, отъедем от греха подальше.

По рытвинам, канавам доехали до лесочка. И подтвердил Щеглов уже сказанное: путч закончен, организаторы арестованы, коммунисты объявлены вне закона - только в фашистской Германии было подобное{6}. Ельцин в угаре, он словно не понимает, кого повторяет, к тому же принял он свое решение вначале на митинге, под свист и улюлюканье толпы, а потом и в присутствии Горбачева, Генерального секретаря ЦК КПСС. Методы банановой республики, а не великой страны. Выигрывать, оказывается, тоже надо с достоинством. И вообще, много всякого произошло за это время. Но главная новость для Андрея - латышская полиция с благословения Москвы рыскает по городам России в поисках рижских омоновцев. В Сургуте арестован капитан Сергей Парфёнов, вывезен в Ригу и брошен в застенок. Так что это не просто шуточки, надеяться на какую-то правовую защиту властей и закона - глупо. Надо скрываться.

- И все равно никуда я отсюда не уеду, - сжал кулаки Андрей. - Никуда.

- Тебе что, лучше сидеть в тюрьме иностранного государства?

- И в тюрьму я не сяду. В любом случае мы выполняли указы Президента СССР. Если я, выполнявший приказы - бандит, то тогда дважды бандит и преступник тот, кто отдавал эти приказы. В тюрьму добровольно я готов пойти только после того, как там окажется Горбачев. А раньше в их "Березовой роще" моего дерева не будет.

- Какой роще? - не понял замполит. Даже огляделся вокруг - они шли среди сосен, о березах здесь ничего не напоминало.

- А ты думаешь, латыши только сейчас задумали пересажать нас по тюрьмам? Как бы не так. Еще когда служил в Латвии, мы знали, что против ОМОНа разработана операция "Березовая роща". Цель - переломать нас по одному, как деревья. Подставить, оклеветать, спровоцировать. Одним словом - вырубить.

- Ну, вот видишь, сам все прекрасно понимаешь. Поэтому не дури и пережди хотя бы первое время. Потом решим, что делать. Держи пакет, здесь бутерброды, а это - отпускной и билет до Москвы, - Щеглов вытащил из кармана документы. Тарасевич, не глядя, отвёл руку замполита.

- Нет, Сергей. Пусть против меня будет хоть весь мир, а не только Латвия, Россия и банда - я не тронусь с этого места.

- Ты слишком заметная фигура в городе. Тебе не скрыться. Уезжай, Андрей. Пересиди где-нибудь.

- Я вот о чем подумал, - не слушая заместителя, ответил Тарасевич. - Я боюсь, что наше российское руководство возьмёт пример с прибалтов и начнёт из-за одного меня вешать собак на весь отряд. Держи, - он протянул Щеглову свое удостоверение. - Не доставим им такой радости. Я больше не командир. Я ухожу из органов, которые предают и продают своих офицеров. Я теперь - никто. И поэтому приговариваю убийц Зиты к смерти. Суда не будет, потому что суду прикажут их оправдать. Из-за меня. А теперь оставь меня одного.

- Андрей!

- Всё! - губы Андрея запрыгали от сдерживаемого плача. Замполит уловил душевное состояние командира, подался к нему успокоить. Однако старший лейтенант отстранился: - Всё. Спасибо за службу и дружбу. Дальше я один.

- Не уеду.

- Не глупи. Сохрани отряд. Это последнее, что у меня осталось на этой земле. А так - ни родителей, ни жены, ни родины, ни Отечества. Волк. Черный волк. А волку легче живется одному.

Развернулся и, не оглядываясь, пошёл в лес. Просто в лес. Куда подальше. Волку и в самом деле в лесу надежнее.

 

 

2

Давно не испытывал Илья Юрьевич Карповский такого удовлетворения, как при появлении латышской полиции. Все-таки бог шельму метит, такие люди, как Тарасевич, просто не могут быть чистенькими - слишком большое самомнение вместе с оружием под рукой и огромными правами. Такие обязаны стать убийцами. Каждый должен получить свое, и если командир ОМОНа заслужил смотреть на мир сквозь решетку - нельзя мешать этому счастью. Год назад еще они сажали неугодных, теперь испытайте, господа патриоты, тюремные прелести сами. Демократия не мстит, она просто позволяет торжествовать истине.

И события в Москве это подтвердили. Народ восстал, защитил Белый дом и демократию, не позволил пройти красно-коричневой чуме. Страшно представить, что было бы, случись по-иному. Не хотел вспоминать, вычеркивал из памяти Илья Юрьевич первый день путча. Когда все уже знали о перевороте, в его кабинет без стука вошел первый секретарь горкома партии. Кивнул, здороваясь, деловито оглядел кабинет, замурованную нишу, картину с цветами и молча вышел. Это, как понял тогда Карповский, означало конец. Он бросился к нише, с ненавистью посмотрел на цветы. Неужели жена была права, когда просила поосторожничать?

- Валентина Ивановна, - вызвал он секретаршу.

Та, нервно теребя наброшенный на плечи платок, стараясь не поднимать взгляда, остановилась у двери. Это тоже не прошло незамеченным, ведь уже несколько дней она подходила к самому столу. Значит, жалеет, что не ушла с прежним начальством? Упустила, не просчитала момента? Не на того поставила?

Но выхода не было ни у нее, ни у него, и он попросил:

- Тут у меня строители недавно работали, узнайте, пожалуйста, кто они и откуда.

Если не удастся достать бюст Ленина и красные знамена, то надо хотя бы как-то заставить замолчать строителей. Премиями, квартирами, но - молчать...

Но пришло оно, двадцать первое августа. Полная победа в Москве. О, блаженный миг счастья. Мстя за свой прежний страх, в клочья разорвав уже подготовленные ордера на квартиры, поднялся на третий этаж и ногой открыл дверь в кабинет партийного босса. Точно так же, как три дня назад тот, оглядел кабинет и молча вышел. И с Валентиной Ивановной вскорости все образовалось - подбежала к самому столу и, повторяя секретарш в дешевых фильмах, перевалилась, словно имела груди, а на самом деле пустое декольте, сообщила:

- К вам из Риги.

Нет, выгонять он ее не станет. Она - истинная секретутка. Она служит своему месту, а значит, тому, кто сегодня начальник. Единственное - это не давать ей забыть, чтобы она отслуживала свое прошлое. Предатель служит преданнее, ему некуда отступать.

А вот что не взяли Тарасевича - это плохо. Жаль. Тот как раз служит идее, а такие не должны больше возникать на горизонте...

- Илья Юрьевич, принесла, - в дверь бочком, оберегая сверток, вошла Валентина Ивановна. - Цветной. Симпатичный. Только привезли.

Она уложила сверток на стол заседаний, развязала бантик на шпагате и развернула хрустящую обертку. Подошедшему Илье Юрьевичу ободряюще улыбнулся из-за стекла портретный Ельцин.

- Очень хорошо и вовремя. Спасибо, Валентина Ивановна. А это, - Карповский привстал на цыпочки, снял картину с цветами, - а этот пейзаж нашего переходного периода отнесите, пожалуйста, в кабинет первого секретаря.

- А что сказать?

- Валентина Ивановна. Разве что-то можно сказать пустому месту? Просто войдите, поставьте и уйдите. Партии больше нет. Испарилась, стала удобрением для этих прекрасных цветов. Хотя нет, на таком удобрении такая красота бы не выросла. Но все равно несите.

"Кэмел" согласно заулыбалась, но Карповский все же ухватил на ее лице тень сомнения. Опять заглядывает вперед и боится, что все перевернется?

Секретарша, поняв прозорливость начальника, смутилась, и, торопясь затушевать, отбросить проявившиеся чувства и доказывая свою преданность, поделилась уже обдуманным, ждавшим своего часа:

Я тут, Илья Юрьевич, насчет командира ОМОН подумала, вы знаете, если он виновен, то должен быть наказан. А если не виновен, то с чего бы ему было прятаться. Так ведь?

- Так, - насторожился Карповский. Сама Москва требовала него содействия в аресте Тарасевича, а он не смог...

Я думаю, его надо... словом, скоро девять дней со дня самоубийсгва его жены, и он, наверное, придёт на кладбище.

- Валентина Ивановна, - радостно заулыбался Карповой, - вам надо работать не у меня, а в уголовном розыске. Но я вас не отдам. Нет-нет! Мне такие люди самому нужны.

- Спасибо, - облегченно вздохнула и "Кэмел". - Вы знаете, мне до пенсии всего два года осталось, и куда-то уходить на новое место... Я отнесу картину.

"Неси-неси. Вы сейчас все понесёте друг другу гавно, лишь бы самим остаться на плаву. Такая уж ваша власть была".

Ельцин опять одобрительно улыбнулся, и Илья Юрьевич принялся цеплять его на гвоздик. Отошел, придирчиво оглядывая: не косо ли? Но то ли гвоздь вконец расшатался, то ли вес рамы оказался слишком большим, но портрет прямо на глазах сорвался вниз и плашмя грохнулся на паркет. Во все стороны брызнули осколки стекла.

"Ох, не к добру", - мелькнула, путая будущим, мысль, и Карповский бросился к портрету Президента. Борис Николаевич продолжал улыбаться через острые осколки, оставшиеся в раме: пусть хоть все разлетится вдребезги, мне ничего не станется.

Не должно статься. Не удержится Борис Николаевич - не удержится и он, Карповский. Поэтому... поэтому надо срочно звонить в гостиницу латышам. Он приветствует победу демократии у них в республике - нет, теперь уже в суверенном государстве, но свою грязь пусть они убирают сами. А заодно и нашу выметают. Тарасевичей надо растащить в разные стороны. Не дать им подняться и объединиться. Виновен - в тюрьму. Невзирая ни на какие прежние заслуги. Как членов ГКЧП. А разберемся потом...

 

* * *

...К кладбищу Андрей подходил со стороны леса. Сегодня исполнялось девять дней со дня смерти Зиты. Он сохранил для этого дня конфету, оказавшуюся среди бутербродов Щеглова. "Так сладкого хочется, значит, мальчик у нас будет, - таинственно сообщала Зита секреты своей беременности. - Не смейся, это правда. Мне женщины в консультации это говорили". Ох, как же он будет мстить. Он сегодня же выходит в город. У него нет больше сил, чтобы выжидать, когда отрастут усы и борода. Но он будет осторожен. Дико осторожен, потому что против него и власть, и банда. "Спрут-3", первая серия. Сицилия. Это что, необходимый элемент демократии для России? Она не могла прожить без этого беззакония?

Впрочем, не демократия виновата. Просто за это благородное, в общем-то, дело взялись грязные, злые, некомпетентные ни в какой области люди. И, кроме того, что они обозлят, перессорят всю страну, они испохабят саму идею демократизации. Страшно, когда из-за них народ перестанет верить в будущее. Бояться этого будущего. А нынешние демократы умеют пока только бороться и разрушать, революционеры - они в первую очередь люди лозунгов и баррикад. Сегодня же, когда всюду развал и провалы, надо просто уметь работать. Тащить телегу.

Нет, хватит политики. Надоело, крест. Сначала Зита. Точнее, банда. Хорошо, что отдал Сергею удостоверение, а то тот же Карповский весь отряд подведет под статью. А за кем еще охотится полиция? Чеслав Млынник - это ясно, он командир. Сережу Парфенова взяли, что же он поддался? Хотя откуда он мог что знать? Если бы не Щеглов, и он бы уже, наверное, трясся в арестантском вагоне. А Россия-то, Россия... На ее территории хватают ее офицеров, а она еще и помогает. Америка из-за одного своего заложника объявляет войны другим государствам, а здесь... Позор. Неужели Москве не ясно, что на них строят политическое дело? Что через них латыши потом обвинят ту же Москву, центр?

Он подошел к первым могилкам - уже обихоженным, аккуратным, взятым в оградки, и вдруг замер. Что-то сегодня, буквально минуту назад, мельком напомнило ему об опасности. Он не заострил на этом внимание, хотел додумать потом, но перебилось, ушло в сторону. Что-то было, было, откуда-то пахнуло холодком. Кресты и опасность... Нет, крест он ставил на политике. Пойдем сначала и спокойно: крест, кладбище, опасность, Зита, банда, страна, Сицилия, "Спрут"... Спрут! Комиссара в фильме тоже брали на кладбище, около могилы дочери. Детали не помнятся, но было, кажется, именно так. Надо же, как сработало подсознание. Хотело предупредить, а он отмахнулся ненароком. Или это все-таки нервы? Затравленность? Нет-нет, лучше поосторожничать. В этом мире всё повторяется, а подлости и предательства - в первую очередь. Он же не имеет права рисковать.

Прислонившись к первой попавшейся ограде, Андрей осторожно огляделся. Народу на кладбище человек двадцать. Но его должны интересовать мужчины. Одинокие мужчины, рассредоточенные по кольцу или периметру. Раз, два, три... черт, мешают памятники. Еще три человека роют новую могилу недалеко от Зиты. Подстава? Посмотрим, как работают. Нет, движения точны и экономны, землю далеко не выбрасывают, припечатывают рядом с ямой. Дорога и машины. Их около десятка, но есть ли кто внутри - не видно. Двое парней, опять же недалеко от Зиты, крутятся с оградой. Что они такие неуклюжие? Нет, успокоимся, у него, что ли, большой опыт в этом деле? Век бы не иметь.

Андрей засунул руку в карман и нащупал барбариску. Она в красной обертке, уже чуть потертой. "Так сладкого хочется. Значит, мальчик у нас будет..."

Осторожно переместился еще на несколько могил. Каждый из заподозренных занимается своим делом. Еще несколько метров. Могильщики, положив лопату поперёк ямы, ловко выбираются наверх - да, они профессионалы, они отпадают. Те двое, с оградой, подошли к ним, видимо, просят лопаты. А почему приехали без своих? Хотя, будь это полиция, такой явный прокол никогда бы не допустили. Одиночек - один, два, три... Ого, один уже за спиной, перекрыл путь к лесу. Откуда и когда появился? Проверим на вшивость, пока один.

Тарасевич решительно пошел обратно, но через несколько шагов остановился: мужчина был с двумя девчушками, поправлявшими цветы в банке на одной из могил. Да, нервы. Надо плюнуть на всё и идти к Зите. Они не посмеют проводить задержание на кладбище. Должна же быть совесть или хотя бы капля человечности. А сегодня, на девятый день, душа Зиты, если верить старикам, после осмотра рая перелетает в ад. Хотя адом для нее стали последние дни на земле. Он не был рядом тогда, но он будет рядом сегодня. При любом раскладе.

Не давая больше себе осторожничать и опасаться, пошел к красно-зеленому от свежих венков участку. Зита лежит третьей с краю. Ряд теперь не найдешь, столько новых могил за девять дней появилось! Как же легко обрывается человеческая жизнь. А идти лучше по краю кладбища. Те, двое, все еще торгуются насчет лопат. Сзади никого. Впрочем, убегать... Нет, бежать он тоже не сможет. Бежать от места, где лежит Зита - никогда. Он пришел к ней. Вернее, он идет к ней. Дайте попрощаться, и он плюнет на все и уедет. Живите, сволочи, если можете. Жизнь, в самом деле, так легко оборвать, вон сколько могил, целый город. Но до Зиты дайте дойти. Донести конфету. У него ничего нет - только боль и конфета. Он преклонит колено, дотронется до могилы - и все.

Мимо горестно сидящих в обнимку мужчины и женщины, не выпуская из виду парней с оградой, стремительно подошел к Зите. И тут же отпрянул - ее лицо на фотографии вновь было заплакано. Кто? Кто мог брать её портрет в руки и рассматривать?

- Стоять спокойно, - послышался голос сзади. Есть. Все же взяли. Это тот, который сидел с женщиной со сгорбленными плечами. Больше некому. Как же он упустил из виду, что они могут задействовать женщин! И какая падлюка согласилась идти на приманку, да еще в черном платке? - Ты окружен, Тарасевич. Бежать глупо.

Да, бежать глупо. Он и не побежит. Он не заяц, чтобы петлять по полю. Он не даст им возможности поулыбаться. Сколько их здесь? От могильщиков, сбрасывая перчатки и куртку, торопится еще один. Значит, втиснулся третьим к тем, настоящим. Бросили, наконец, заниматься ерундой с оградой и те двое - ну, этих-то он сразу имел в виду. Четверо бегут от машины. Конечно же, и тот, с девчонками, совсем не случаен. Целая операция. Но он пришел к своей Зите. Подлее было испугаться, спрятаться в лесу. Он вышел. Ради памяти той, которую однажды защитил. Однажды, в самом начале. И не смог сейчас...

Зита плакала, глядя на него, и Андрей, чтобы не показать тому, который сзади, что тоже плачет, не стал утирать своих глаз. Он переждёт, отморгается. Пусть из-за этого успеют подбежать те, от машины. Он дошел. Это главное. Здравствуй, любимая. Не плачь. Я люблю тебя. И ещё приду. Много-много раз. Всю жизнь буду приходить. А сегодня принёс тебе конфету. Ты очень хотела сладкого...

Андрей полез в карман за барбариской, но сзади схватили за руку, в спину ткнули стволом пистолета. Он дернулся, освобождаясь от захвата, но подбежавший "могильщик" с разбега ударил его ногой под колени. Падая, Андрей все же сумел вырвать руку, протянуть её к могиле. На запястье наступили грязным ботинком, но было поздно: он разжал пальцы, и конфета осталась лежать на холмике. Здравствуй, любимая...

 

 

3

Телефон не отвечал, и Багрянцев, поглядев на часы, решился ехать к Андрею по адресу.

Таксист, почуяв в нём денежного клиента, включил музыку, крутанулся по центру, показывая достопримечательности и не забывая быть вежливым. В итоге намотал дополнительную пятёрку, получил ещё одну на "чай" и оставил "лопоухого москвича" у завалов строительного мусора, надежно и, судя по другим домам, надолго окружившего новую семиэтажку.

Лифт, конечно же, не работал, но шестой этаж для спецназовца - семечки, легкая разминка, не предмет для размышлений.

Однако никто не откликнулся и на звонок в дверь. Собственно, чему было удивляться, можно было сразу предположить, что Андрей скорее всего пропадает на базе отряда. Но это где-то далеко за городом, и, если честно, Мишке просто не хотелось ехать туда, понадеялся и зацепился за милое русское "авось", хотя и не имевшее ни одного процента удачи.

Оглянулся на дверь напротив. В глазке вспыхнул свет, словно там отпрянули под его взглядом. Тем лучше.

Надавил на белую кнопку. Звонок оказался резкий, громкий даже для лестничной площадки, и Михаил отдернул руку. Стал напротив глазка; не бойтесь, свой.

Однако дверь все равно не открыли.

- Кто там? - послышался женский голос, и Михаил чертыхнулся: ну вот как ответить на этот вопрос? Мужчина он!

- Я к Андрею, соседу вашему, - наклонясь к замочной скважине, - наверное, чтобы громко не кричать, ответил он: спецназовские привычки, оказывается, уже в крови. - Вы не подскажете, он дома сегодня будет?

- А кто вы? - кажется, женщина тоже наклонилась к замку: стало слышнее.

- Из Москвы. Друг Андрея. Я знаю, что у него... жена...

Это подействовало. За дверью щелкнуло, и Михаил увидел женщину в длинном, до пят, халате. Стёкла её очков чуть укрупняли глаза, тени же от дужек, наоборот, несколько удлиняли их, делали чуть раскосыми - это несоответствие, тем не менее, придавало женщине своеобразное обаяние. Михаил, почему-то сразу обративший на это внимание, так откровенно разглядывал соседку Андрея, что та заметно насторожилась.

- Извините, - приложил руку к груди Михаил и даже отступил на шаг, чтобы не пугать женщину. - Мне только узнать, бывает ли Андрей сейчас дома.

- А вы... вы когда его видели последний раз? - закрывая воротом халата маленький треугольник, оставшийся открытым на груди, продолжала интересоваться женщина.

Стервец, наверное, все-таки мужик по своей натуре, если женщину видит в женщине при любых обстоятельствах. А может, и не надо загонять природу в рамки, которые человечество придумало само для себя и столько столетий впихивает в них торчащие плечи, ноги, руки, головы?

Так и с Мишкой. Вроде звонил по одному делу, а подумать успел, пока соседка задавала свои вопросы:

"Бдительная или любопытная? Но красивая!"

- Совсем недавно, двадцатого числа. Он у меня жил в Москве. Я его и на самолет сажал, когда узнали, что жена... Она жива?

- Нет, - соседка стала поправлять очки. - Но только... Знаете, Андрея не будет сегодня.

- Чёрт, жалко. Придётся ехать в отряд. Извините еще раз. До свидания.

- Подождите, - остановили его, когда Багрянцев одним махом оставил позади лестничный пролет. - Вы... вы можете зайти на минуту?

"К вам - с удовольствием", - не понимая, чем вызвано такое "потепление", тем не менее, подумал Михаил.

Опуская глаза, чтобы не выдать удовлетворения, прошел в тесноватую, но уютненькую прихожую. Но успел заметить, отчего запахивалась халатом соседка: на груди, как раз в открывавшемся треугольничке россыпью-звездочками мелькнули родинки, когда хозяйка прикрывала за ним дверь. Но разве это надо прятать! Глупые женщины. Небось, столько мужских взглядов спотыкалось об эту привлекалочку-заманку, отчего ж еще одному мужику не сойти с ума? И вроде ничего сверхъестественного, просто несколько родинок, а вот знали, черти, где появиться...

- Проходите, можно на кухню, я только с работы, - запахнулась вновь хозяйка. Ни про какие родинки она сама, конечно, не помнит, это просто привычка. Привычка одинокой женщины, прячущей свое тело от мужских взглядов. - Меня Рая зовут.

- Михаил. Багрянцев.

- А... вы Андрея хорошо знаете? - продолжила допрос соседка, когда они уселись за стол.

Молодец, ничего не скажешь. Настырна. Но все равно приятная.

- Не очень. Зато участвовали вместе в путче, - хотел пошутить Михаил, но для Раи это оказалось, видимо, серьезной новостью.

- Так его арестовали за участие в путче? - она испуганно схватилась за щёки.

- Арестовали? - встрепенулся теперь уже Багрянцев. Так вот почему соседка всё так выпытывает. - Кто арестовал? Когда? Поняв, что проговорилась, но всё еще неуверенно, Рая сообщила:

- Латышская милиция. Или полиция, уж и не помню, как назывались. Они два дня сидели у него в квартире, ждали, а потом поехали на кладбище и прямо у могилы Зиты...

- Даже так, - поник Мишка. - Демократия в действии... А где он сейчас?

- Приходили ребята, сказали... вернее, я поняла из их разговора, что сейчас он в нашей городской тюрьме. Но через два дня рейс самолета на Ригу, его увезут туда.

- Взяли... Спасибо, Рая. Извините, но я в отряд. Надо что-то предпринимать. Нельзя, чтобы его увезли, иначе потом назад его не вытащишь.

В отряд не надо, - задержала его вновь Рая. - Ребята сказали... словом, я поняла, что в отряде находится московская милиция, - осторожничала, до конца не говоря всё в открытую Рая. - Ждут, вдруг кто-нибудь из друзей Андрея появится еще.

"Значит, ищут и других", - понял Багрянцев и остался сидеть. Посмотрел на застывшую Раю, спохватился, улыбнулся ей, успокаивая:

- Я понял, Рая. Я не поеду в отряд, москвичи не для меня, - улыбнулся он ещё раз, когда Рая с облегчением вздохнула. - Но кого-нибудь из отряда я бы хотел всё-таки увидеть. Где-нибудь случайно на улице, в автобусе...

Рая опять задумалась - она и так сегодня уже наговорила столько, что саму можно сажать в тюрьму за соучастие. Машинально сняла, протерла очки.

- Рая, я приехал помочь Андрею искать убийц его жены. Только теперь, видимо, надо помогать ему самому. А вы, как я чувствую, дружили с семьей Тарасевича.

- Да, Андрей столько мне помогал... Только меня предупредили...

- А я и не сомневаюсь в этом. Но только они ищут, насколько понимаю, рижских омоновцев, а я - капитан Генерального штаба. Вот. - Михаил показал свое удостоверение. - И я просто спросил у вас, у соседки: где Андрей. Вы ответили, что не знаете, не видели его несколько дней. Я огорчился и сказал, что пойду искать базу отряда или кого-нибудь из омоновцев. Так ведь было?

- Та-ак, - согласно протянула Рая, стараясь запомнить расклад гостя.

- Просто когда Андрея увезут в Ригу, наше благородство не будет никому нужно. А в первую очередь самому Андрею.

- Хорошо. Я сейчас, посидите, - Рая исчезла в комнате и вскоре появилась в платье. "И даже платье под горлышко", - не забыл отметить Михаил. - Я быстро, здесь рядом. Снимите чайник, если закипит.

Набросив куртку, исчезла за дверью. И - чайник так и не вскипел - быстро вернулась обратно.

- Его заместитель, Сергей Щеглов, сможет приехать только после десяти вечера. Прямо сюда.

На часах было восемь. Надо за оставшееся время попытаться устроиться где-то на ночлег. Рая, по всему видать, живет одна, но...

- Значит, я смогу зайти к вам в десять?

- А вы уходите? Сейчас ужин приготовлю.

- Я еще нигде не устроился, пойду пройдусь по гостиницам. Вновь взялась за очки Рая, но теперь в раздумье. Багрянцев дал ей несколько секунд, но хозяйка промолчала, и он встал.

- А то подождали бы ужин, - в дверях неуверенно повторила Рая, но он отрицательно улыбнулся. На ужин, если сможет, он сам добудет и принесет чего-нибудь вкусного.

Да только что ты в незнакомом городе без звонка, рекомендации, без подарков да еще с рязанской мордой. О, да к тому же и военный? Тогда вообще нужно разрешение коменданта гарнизона, без его отметки к гостинице можно и не подходить.

А может, не лез нахрапом, не возмущался особо Мишка потому, что помнил о маленькой квартирке Раи? Это же надо, как пронзила своими родинками. Неужели прогонит, когда узнает, что с гостиницами полный провал? Он бы не стал наглеть, никаких приставаний или даже попыток, он ведь помнит про свое "тропическое" тело. Да и обстановка не та. Просто находиться рядом, знать, что рядом, в одной комнате... А первое, что надо добыть во что бы то ни стало - это взять в ресторане бутылку шампанского и коробку конфет. По-гусарски. Для ужина. И выпить за встречу, знакомство и освобождение Андрея. Завтра он поставит на уши все местные власти, журналистов, депутатов. Засыплет телеграммами Москву, а потребуется - и ООН. И допьют бутылку уже потом вместе, когда Андрея освободят. Тогда он и скажет, что у него, Тарасевича, очень хорошая соседка.

Червонцами проложил себе путь от швейцара до распорядителя и официанта, остановившегося лишь при виде двух уже купюр. В секунду понял просьбу - никаких проблем, жди у входа.

И точно - через несколько минут, прикрывая подносом пакет, официант подошел к дверям.

- Коля, - позвали его в полуоткрывшуюся перед Михаилом створку. - Повтори мне на дорожку то же самое. Возьми.

Перед Багрянцевым просунулась рука с деньгами, и Михаил замер, увидев на ней татуировку с парусником. Парусник, парусник... Андрей! Это Андрей говорил о паруснике. Это Зита запомнила татуировку, когда ее захватили.

- Проходи, проходи, - подтолкнул его швейцар. - А вы там не напирайте, мест нет и не будет.

Чтобы не выдать себя ни взглядом, ни жестом, выбираясь сквозь небольшую, но настырную толпу у ресторанных дверей, Михаил даже не посмотрел на обладателя татуировки. Потом, потом, со стороны. Мертвая хватка готовится издали. Так надежнее.

В вестибюле занялся пакетом, якобы проверяя полученное... Так, рост - под метр восемьдесят, вес - все девяносто. Весовые категории разные, но это второстепенно... Шампанское "Полусладкое", молодец Коля, не схалтурил... Одет не то чтобы шикарно, но вещички или по блату, или в коммерческом. Не дурак выпить, раз повторяет. Но основное - собирается куда-то уезжать... Коробка конфет красивая, вся в лютиках... Внимание, Коля передает еще два пакета. На улицу выходим первым. Машина! В ней - еще двое. Ждут "парусника"? Черт, уйдут, уедут. Надо цепляться за них, впиваться...

Пока скрипела за спиной входная дверь, а тем более увидев восторг и оживление в машине - решился. Спиной, боком, коряво бросился Мишка вроде бы обратно в гостиницу. Разбега почти не было, но ударил в грудь "паруснику" достаточно, чтобы отбросить его обратно к двери. А теперь падаем сами, да грохнем шампанское о стену. Эх, Рая посидели...

- Идиот, куда зенки подевал? - заорал "парусник", а из машины уже выскочила подмога. Держи морду, Миха.

- Да я тебя сам за бутылку... Я бабе нёс, а ты... - опять боком, чтобы не выпускать из виду машину, пошёл на цель Багрянцев. - Что же ты, зараза, наделал?

Успел. Успел ухватить за грудки "парусника" раньше, прежде тем его самого схватили сзади.

- Гони бутылку, - орал Мишка, отбиваясь ногами от заднего.

- Гера, врежь его, - попросил "парусник" напарника, и Багрянцев напружинился, сгруппировался, "надевая рубашку": теперь пусть бьют, не такие удары в спортзале держали. А вот сами получите тоже: он подпрыгнул и поддел головой Геру.

- Убью! - завопил тот и замотал Мишку, пытаясь отодрать от друга. Хорошо, что тому мешали пакеты, хотя видно, что он на взводе и готов опустить покупки на голову врагу.

Выручил милицейский свисток швейцара. Выглянув на шум, чёрно-жёлтое квадратное существо раздуло щеки, и свист неожиданно мгновенно отрезвил противников.

- Уходим, - Гера перестал шпынять ногами и просто дернул Мишку, уже вроде по-хорошему пытаясь оторвать его от приятеля.

Нет, господа-товарищи, ручки слабы. Ручки тренировать надо. Я теперь - репей и только с вами.

Он ввалился вместе с "парусником" на заднее сиденье машины, водитель дал по газам, и за стеклом замелькали фонари. Начало положено. Каким-то будет конец? Теперь - мириться и очухиваться, пока не пырнули чем-нибудь в бок.

- Ну что, выпить до сих пор хочется? - перевалился с переднего сиденья Гера.

- Сейчас подумаю, - искренне признался Мишка, вкладывая в ответ свой смысл. Однако освободившийся от пакетов "парусник" наконец сам дотянулся до Мишки, и перед глазами вновь мелькнули синие мачты, синее море...

- Подумал, - поспешил добавить Багрянцев, но удар в скулу уже получил. - Подумал-подумал. Но вы меня, мужики, тоже поймите. Я беру бабе шампанское, и вдруг оно вдребезги. Вам бы такое.

- У нас такого не бывает, - впервые подал голос водитель. - Мы берем бабу сразу с шампанским. Разница. Но ты мне понравился - за свое впиваешься в глотку.

"Значит, он старший, раз хвалит", - оценил расклад сил Мишка. А сам простодушно - хорошо все-таки, что рязанская морда, надул губы и подсластил:

- Да и вы тоже... свое не отдаете.

Гера хохотнул, "парусник" тоже повел плечами: доброе слово и уркам приятно.

- Ну, и что с бабой теперь? - осторожно вел машину и разговор старший.

- Значит, не повезло ей. А завтра воспользуюсь вашим советом и поищу уже с шампанским.

- Ты всегда такой прилежный в учебе?

- Когда мне это необходимо, - не забыл выгодно преподнести себя Мишка.

- Кем работаешь?

- Пока вольный. А так - достаю и приношу, если грубо говорить.

В спецназе всегда учили говорить как можно ближе к правде, чтобы потом не путаться и не сыпаться на мелочах.

- А если потоньше? - срезал свои пласты старший.

- Обычно ставлю мины во время отхода, - дал совсем тончайший срез Багрянцев. Для спутников, однако, этот ответ оказался еще более неотесанным брусом, и они на время замолчали. Вот это и хорошо, надо попытаться выглядеть многозначительным пустышкой, к тому же еще чуть хвастливым, но и знающим себе цену. Не дать составить о себе однозначное представление: в этом случае легче лавировать и закрывать промахи.

Однако водитель оказался не меньшим репьем, чем сам Мишка:

- Получалось? Имею в виду мины?

- Орденов пока нет, но доверяли.

- В какой сфере деятельности прикрывал отходы?

- Можно сказать, что в коммерции.

- Чего же сейчас вольный?

- Путч. Начальство посоветовало расползтись, лечь на дно и переждать неизбежные разборки после победы одной из сторон.

- Мудрое у тебя начальство.

- У дураков не служим.

Что дальше? Это же, видимо, решает и водитель. Помочь? Направить составление задачки в своем русле? Эх, сейчас бы какую-нибудь домашнюю заготовочку. Да кто ж знал, что придется брать не технику, а людей. На бандах специализируются всякие там кагебешные геометрические "альфы" да "омеги"...

- Ну, как ты думаешь, что мы с тобой будем делать? - честно поровну поделил решение задачки водитель.

- Только не бить морду. Обычно говорят, что двое одного не бъют, а вас даже трое, - вернул условие на исходный пункт Багрянцев.

Проехали несколько фонарей, прежде чем впервые водитель обернулся назад:

- Есть предложение пригласить тебя на наш скромный ужин. Может, и поговорим поближе.

Спутники согласно и вынужденно, а Мишка откровенно, но все - улыбнулись.

 

 

4

Дверь Мишке, Гере и Моте - "парусник" так и представился: "Мотя", - открыла длинноногая и длиннорукая девица, ухитрившаяся втиснуть свое такое же длинное и гибкое тело в узенький кусочек блестящего зеленого материала.

- Эллочка, это мы, - Мотя поднял над собой пакеты. - И не одни, - он кивнул назад.

Мишка закланялся и протянул свою коробку конфет.

- Лишних не бывает, - неожиданно писклявым для своего роста голосом разрешила хозяйка войти им всем в дом.

Облегающий Эллочку кусок материи оказался еще меньшим, когда она повернулась: глубочайший вырез до поясницы сэкономил минимум еще полметра.

- А где Данилыч? - пропищала уже из кухни хозяйка.

- Скоро будет. Вроде должен с Боксером встретиться, - ответил Гера.

- С Боксером... Сказал бы сразу, что поехал Соньку трахнуть, - не поверила Элла. - Выйдет Козырь, он и им, и нам ребра переломает.

- А по-моему, пусть разбираются сами, - развалившись в кресле, вальяжно проговорил Гера. - В крайнем случае, мы к Моте в Москву смотаем. Приютишь?

- Мотя старых друзей не забывает, - "парусник" умело и сноровисто очищал заставленный грязной посудой стол. - Давай, приобщайся, минер, - подозвал он Мишку.

Через некоторое время стол был накрыт вновь. Быстро, застоявшись в ожидании, выпили по первой. Эллочка близоруко сверлила взглядом гостя, и Мишка чуть занервничал: женское чутье идет от пяток, а пятки боятся холода.

- Откуда мальчик? - неожиданно спросила она, и Багрянцев понял, что не ошибся в своем предположении.

- С Мотей бабу не поделил, - хихикнул Гера.

- Не бабу, а шампанское, - огрызнулся тот. - Данилыч хочет поговорить, познакомиться, - отмежевался от Мишки "парусник".

Эллочка, прикурив сигарету, протянула пачку гостю.

- Не курю, спасибо. Курить вредно.

- Курить вредно, - согласилась она. - Но не курить - странно.

Выпили по второй. Эллочка, не закусывая, проходулила на кухню. За столом разговор не вязался: новый знакомый нужен Данилычу, а шестеркам вылезать поперек туза - быстро в отбой выбросят.

- Гера, - разряжая обстановку, позвала из кухни хозяйка.

Гера, покачнувшись, вылез из-за стола, "парусник" пересел на диван, включил магнитофон. В этой ситуации лучшее - чтобы побыстрее приезжал Данилыч. Переговорить, откланяться - и до новой встречи.

Вместо водителя в дверях показался Гера. Не поднимая взгляд, быстро прошел к столу, и прежде чем Мишка почувствовал опасность, бросился на него, сбил со стула.

- Вяжи, - прокричал он ошалевшему от неожиданности Моте.

Но нельзя отвлекаться во время драки даже за помощью. Багрянцев, ни на мгновение не забывавший, где находится, упустил лишь первый момент - момент удара. На второй уже был собран и крутнулся под Герой всем телом: перво-наперво требовалось разжать у того пальцы. Почувствовав, что удалось, подтянул колени и выпрямил спину - уже не лежачий. Заработал локтями - куда угодно и как угодно, и не для ударов даже - просто чтобы не дать схватить себя за руки. Задергал головой - в драках ее почему-то оберегают, а башкой тоже надо драться. Удалось отпугнуть на секунду Геру и подхватиться. А вот теперь - держись!

Ох, как любо, как приятно драться в комнате, да еще не своей, всё, что ни под рукой - во врага. Сам - к стенке, она защитит спину. Ногой в пах ничего не понимающему, но рванувшемуся вперёд Моте - получите перед поездкой в Москву. А ты куда, дура длинноногая, здесь же не бальные танцы.

- Уйди от греха, - крикнул ей Мишка, когда она попыталась забросить на него шнур от разлетевшегося по полу телефона.

- Отойди, - крикнул и Гера, бросая одно за другим одеяло, плед, покрывало, еще какие-то тряпки.

Не додумал до конца Мишка предыдущую радость: опасно затевать драку в комнате, где есть чем запутать противника.

Повязали вещи и его, сбили ритм, отобрали внимание, заставили делать много лишних и ненужных движений. На него бросились сразу втроем, сбили общей массой, стали бить, как придется и куда придется. Вот теперь голову надо прятать и беречь...

- Вяжи, - хрипел то ли Гера, то ли Мотя - в злобе все голоса на один лад.

Схватил, соединил ноги шнур. Несмотря на удары и боль - напрячься. Растопыриться, сделаться больше, неуклюжее, чтобы потом расслабиться и выползти из петель. Индийская йога. Руки вперёд, только вперед. Пусть вяжут впереди, позволим. На чем же взяли, где он промахнулся?

- Ну что, товарищ капитан, - плюхнувшись на диван, с одышкой проговорил Гера. - Сам все расскажешь или утюжок включим?

Мишка прикрыл глаза: удостоверение. Эллочка пошарила по карманам и нашла удостоверение. Ну да, он вытаскивал его, когда показывал Рае, и оставил в куртке...

- А мы включим его в любом случае, - Мотя, проверив на нём узлы - напряглись! - открыл тумбочку под телевизором, достал утюг. - Ты мне, шкура, сразу не понравился. Но сейчас попляшешь. Эллочка, звони Данилычу. Что-то в последнее время нюх его подводит.

- Позвони сам, - Эллочка смахнула с тумбочки остатки телефона. Подошла к лежащему Багрянцеву, наступила ему ногой на горло. - Ты мне, пидер, вылижешь всю квартиру. Языком. А потом я изрублю тебя на мелкие кусочки и спущу в унитаз, гавно мильтонское. Гера, мотай за Данилычем.

- Да я же без колес, нас Данилыч и привез.

- Тогда беги звони, телефон у почты. Сразу Соньке звони, у нее он.

Гера, поддев по пути Мишку, вышел.

- Мадам, - прохрипел капитан. - Уберите ногу.

- Ты мне еще, гадёныш, станешь тут указывать, - повозила Эллочка туфлей по горлу.

- Да я бы ничего, мадам... Но трусы ваши... прямо под носом... воняют сильно.

- Ты их ещё жевать будешь, - даванула сильнее хозяйка ногой, но что-то стыдливое, видимо, осталось - отошла от Мишки.

Так, это было главное - освободить горло. Теперь расслабляемся, "таем". Покрутим руки. Не торопиться, но и не забывать, что скоро прибудет подмога. Тогда - каюк. В крайнем случае, он и не станет отрицать, что офицер. Весь предыдущий разговор с Данилычем подводится под его спецназовскую работу. Но лучше, конечно, мотать отсюда. Мотя пробует утюг, отдергивает пальцы - горячо...

- Ну, и где ты ставишь мины, минер? - утюг приблизился к самому лицу, Мишка увидел в нем свое расплывчатое изображение. Подался назад, одновременно вытягиваясь из петель. Раскаленное железо впилось в подбородок, заставило вскрикнуть. - Неужели не любишь? - усмехнулся Мотя. - Но это еще ничего, это цветочки. Элла, для гостя клея у тебя не осталось?

- Для него найдем, - Эллочка сделала несколько торопливых затяжек, затушила сигарету о Мишкин лоб и ушла на кухню.

- Поставим мы тебя раком, капитан, зальем клеем, подержим пока затвердеет, а когда на унитаз напросишься - посмотрим. На стенку никогда не лез? Полезешь. Не такие лазали. А пока и утюжок неплохо, - он опять стал приближать Мишке его изображение, и Багрянцев, успевший под разглагольствования Моти спустить с локтей два круга опоясывавшей его веревки, поддел снизу горячую ношу. Мотя, оберегая руки, выронил утюг, отскочил в сторону. Багрянцев же, наоборот, бросился к нему, прижал веревку на руках к его острому, горячему краю. Зверино зарычал - от боли, ярости, для устрашения врага и собственного возбуждения. Ладони жгло, тысячи сил отталкивали их от огня и боли, но рычал Мишка, выпуская боль через этот крик и ожидая, когда пережгутся петли. И когда Мотя, задержанный вначале на миг этим криком, потом появлением Эллочки, - когда Мотя аж через эти мгновения снова ринулся на капитана, Мишка уже встречал его прямым коротким под дых. Снизу, точнехонько. Обмяк Мотя сразу всеми парусами, захватал ртом воздух. Завизжала, сменив умолкнувшего Мишку, Эллочка, но убегать не стала, а тоже потянула длинные руки в драку. Ах, мадам, прилягте в этом случае рядом с дружком.

Сам засучил ногами, освобождаясь теперь от телефонного провода - нельзя вязать проводом, ребята, растягивается он, не держит узлы. "Парусник", набрав воздуха, вновь пошел буром - а зря, к атаке надо готовиться, надо было отбежать, очухаться. Теперь же - хрясь! - мордой на костлявую задницу своей подружки. Вот так работают в спецназе.

Багрянцев набросил провод на шею Эллочки, перебросил конец между ног Моти, закрутил край ему через горло. На горло не надо становиться ножкой, мадам, это пижонство, - шею надо воедино связывать с руками и ногами, чтобы меньше трепыхались. Учить вас еще надо, салаг.

- А теперь слушайте меня, - поднял утюг Мишка над связанными вместе, воедино, наспех противниками. - Теперь я повожу им по вашим личикам. Очень красивые личики будут, гарантирую. Но есть вариант. Вы называете мне тех, кто насиловал жену командира ОМОНа. Ну!

Он приблизил утюг к лицу Моти. Тот зарычал, и Мишка, только что через крик сам вылезший из петель, коленом поддел его в промежность - не дергайся.

- Не хочешь? Эллочка, давай ты. Извини, но не до джентльменства, - Мишка стал подносить блестящую, жаркую лодочку поверхности утюга к хозяйке.

- Не-ет, - закричала она. Ого, и голосок прорезался. - Я не знаю, меня не было.

- Ребята, вы понимаете, что я не могу с вами долго возиться и упрашивать. На нет - и суда нет. Но я знаю ваши законы и помогу избежать их. Будете говорить по очереди, я вас повязываю одной веревочкой, а дальше как хотите. Итак, Мотя. Ты был? - Мишка ткнул носиком утюга в то же место, куда касался его самого "парусник".

- Да-а, - простонал тот.

- Второй - Гера? - Багрянцев дал посмотреться в пышущее жаром "зеркальце" девице.

-Да!

- Третий - Данилыч?

Только кивнул Мотя, побоявшись про старшего сказать вслух.

- Четвертый?

- Тенгиз.

- Адреса, телефоны, как их можно найти? Быстрее, не нервируйте, - Мишка поставил горячую ношу на живот Моте. Тот взвился, выгнулся, но захрипела Эллочка, да и сам "парусник" захватал воздух - вот зачем горлышки нужны, чтобы сами себя душили. Так что трусы сами жуйте, если есть охота.

- Адреса, - повторил Мишка, дотягиваясь до книжной полки. Не глядя, нашарил там фломастер, вырвал страницу из какой-то книги: - Пишу.

Когда поставил точку - словно нажал звонок. Но фломастер застыл, а звонок повторился и второй, и третий раз - коротко, условно, и пробежало облегчение по лицам поверженных, затаились, притихли они, не желая больше привлекать к себе внимание капитана.

- Пикнете - убью, - предупредил Мишка, но для большей гарантии затолкал в рты валявшийся под ногами плед. Вышел в коридор. Надел свою куртку. Размял для новой драки горящие от боли руки - рано им успокаиваться, любая оплошность опять захлопнет ловушку и тогда...

В дверь вновь трижды позвонили, и на третьем звонке, щелкнув замком, в открывшуюся дверь влепил открывшемуся Данилычу в живот. Это вам не с Зитой воевать. Сбив согнувшегося водителя в угол площадки, помчался вниз по темной узкой лестнице. Запутался немного в дверях - ломанулся было в закрытую половину, но выскочил на простор, на волю, на свежий воздух раньше, чем послышался вдогонку мат Данилыча.

Теперь - ноги в руки.

Однако ударил свет фар, лишь только он выбежал на улицу, взревел за спиной мотор стоявшего у подъезда автомобиля. Гера? Остался сидеть в машине Данилыча?

Гул начал стремительно нарастать, Мишкина тень - укорачиваться и становиться отчетливее, а вдоль тротуара - сплошняком заборные плиты. Черт бы побрал эти новые районы. Но впереди - резкий поворот, надо что-то предпринять там. Гера достаточно выпил, надо использовать его замедленную реакцию. А пока бежать, рвать, как к золотой медали. Ах, спасительные русские дороги - рытвины да камни. Камни! Надо ухватить камень, и на повороте - в стекло.

Потерял секунду, укоротилась страшно тень, но камень - в руке. Поворот. Быстрее же. Еще чуть. Справа - кусты. Попасть в стекло. Пора.

С разворота (никогда не играл в гандбол), только краем глаза ухватив цель, бросаясь сам за кусты, запустил "подарочек" чуть повыше слепящих глаз машины. Звон стекла, дикий, надрывный скрип тормозов, словно не Гера, а машина спасала свою жизнь. Глухой удар о плиты. Тишина.

Поднявшись, но, не выходя из кустов, Багрянцев оглядел сплющенный, осевший прямо у забора "жигуленок". Из разбитого окна торчала безжизненная рука Геры. Надо было вроде подойти, помочь, если только он остался жив после такого удара, но на дороге мелькнули фары другого автомобиля, и Багрянцев поспешил в глубь оврага. Он не хотел убивать. Ситуация, бог свидетель, складывалась так, что он или сопротивляется, или летит под колеса "жигулей". С какой стати он должен был отдавать свою жизнь? К тому же Гера - один из тех, кто мучил Зиту, подвел ее к самоубийству. И в честь чего жалеть о смерти убийцы и насильника? Попадись им кто другой, не прошедший школу спецназа, были бы ему и утюги, и клей, и колеса. Нет, в самом деле, каяться не в чем. Всё честно. Более чем честно, ведь он был один против трех, не считая Эллочки. Хотя эта дамочка сама троих стоит.

Успокаивая себя, обходя освещенные улицы, прохожих, не смея остановить попутку или сесть в последние автобусы, пробирался на противоположный конец города Мишка. Чертов таксист мотал по достопримечательностям, сбивал из-за пятерки, сам того не желая и не понимая, с ориентиров. Но церквушка, мост и кинотеатр застолбились, и вышел сначала на них, а к трем ночи добрёл и до дома Тарасевича.

Ещё не уверенный, что позвонит Рае, поднялся на шестой этаж. Присел на ступеньки. Горели лицо и руки, обожженные и исцарапанные, саднили колени и локти. Грязная, рваная куртка, лопнувшие на колене брюки - видок, конечно, до первого милиционера. А вот в милицию сейчас никак нельзя.

Поднялся, подошел к двери. Постоял, уткнувшись лбом в мягкую обивку. Глаза закрылись сами, по телу разлилась теплая усталость. Никуда. Он больше не двинется отсюда никуда.

Легонько, готовый еще раздумать и оторвать руку, нажал звонок. Как же громко он звонит!

В глазке почти сразу вспыхнул свет, и он, чтобы предупредить и успокоить Раю, опять прошептал в замочную скважину:

- Извините, Рая. Это я, Михаил.

Отдвинулся, стал напротив глазка, чтобы она могла убедиться в этом.

- Мы вас очень долго ждали, - наконец после некоторой паузы послышался ответный шепот.

- Я случайно вышел на банду, которая... ну, Зиту... Уже знакомо и торопливо щелкнул замок. Площадку прорезал луч света, и руки Раи вознеслись, но на этот раз не к халату, а ко рту:

- Господи, что с вами?

- Так, поговорили. Я не хотел вас будить, но в таком виде появляться в городе...

- Да-да. Ой, и здесь, - она увидела руки, которые Михаил, оберегая от прикосновений, держал перед собой. - Что... это?

- Утюг. Горячий.

- Это они... вас?

- Где они, где сам.

- Зачем... сами?

- Чтобы вырваться, дойти до вас и сказать, что у Андрея очень красивая соседка.

Рая замерла, не зная, обидеться или смутиться, и Багрянцев поспешил исправиться, отсечь банальность:

- Простите. Просто загадал: если вырвусь от них, скажу это вам при первой же встрече.

Сочинил на ходу, но и первый же в это поверил.

- Проходите, что же мы стоим, - на этот раз привычно взялась за халатик Рая.

 

 

5

"Я видел парусника".

Записка была без подписи, почерк незнаком, но остановить заколотившееся сердце и спокойно вспомнить, перебрать в памяти каждого бойца отряда Андрей не мог.

"Я видел парусника".

Кто-то из друзей вышел на убийц Зиты. Только бы не спугнули, подождали, когда он выберется отсюда. Выбраться из тюрьмы... Как же она не вовремя!

"Я видел парусника".

Музыка, всколыхнувшая боль. Клочок бумажки, как книга воспоминаний. Записку незаметно передал Арнольд Константинович. Старый капитан, не поднимая глаз, прошел в его камеру, дотронулся до топчана, коснулся стен и молча вышел. "Не стыдись, Арнольд Константинович, ты здесь ни при чем", - понял душевное состояние начальника тюрьмы Тарасевич. Еще вчера были вместе, а сегодня один - враг народа, бандит и террорист, а второй - на его охране. Так скоро и всю страну поделят.

Но вся политика показалась ерундой, когда прочел неизвестно когда оставленную капитаном записку. Он не забыт! Мир не захлопнулся вместе с тюремной дверью, за ней продолжают происходить события, касающиеся непосредственно его, командира ОМОНа. Бывшего командира, но это роли не играет. Это даже лучше, что он не командир. Погоны не давят, долг службы не требует. Он - свободен. Свободен в выборе своего мщения.

Прилег на топчан, но не лежалось. Замотал круги в четырех углах, потом заштриховал их по диагоналям. Кому повезло? Щеглу? Но брать банду он должен сам. Сам. Но что же ему предъявят в Риге? Обвинить, впрочем, могут в чем угодно. Единственное же отступление от закона, если положить руку на сердце, было у них в самом начале работы отряда. Это когда они взяли перекупщиков водки. Пригнали их "КамАЗ" на Рижское взморье и заставили этой водкой вымыть всю машину. Но на большее, чем превышение полномочий, это не тянет. Откуда взялись бандитизм и убийства? Да, поначалу они, дураки, лихачили, но постепенно реальность заставила блюсти букву закона пуще глаза. Знали, что вся полиция Латвии поставлена на слежку ОМОНа, на контроле каждый шаг и каждое слово. Тогда-то и родилась "Березовая роща" против тех, кто не стал изменять присяге и остался верен Конституции СССР, отменив приказы рижского начальства.

Но при любом раскладе сейчас-то он служит на территории России! Почему она отдает своих офицеров иностранному теперь уже государству? Латышей понять можно, они делают свое дело, но как же нужно не считаться с интересами своего государства, России! Как можно так лебезить и пресмыкаться, неужели Советский Союз стоит уже на таких коленях, что какая-то Латвия диктует свои условия? И что будет тогда со страной дальше? Заискивающие никогда не станут сильными и самостоятельными. И кого взяли ещё, кроме них с Сергеем Парфёновым? А если бы все это легло на плечи Зиты?

Андрей замер посреди камеры, испугавшись собственной мысли: неужели лучше, что Зиту теперь ничего это не потревожит? "Нет-нет", - Андрей сжал голову руками. Тысячу, миллион раз, никогда "нет". Хотя этот арест стал бы для неё большим ударом...

Звякнули ключи. Опытно, без перебора, сразу отыскался нужный. Тарасевич облегченно повернулся к дверям - чей-то приход освободил его от необходимости до конца додумывать ситуацию с Зитой.

Вошёл Пшеничный. Как и утром, повторяя себя, прошелся по камере, дотронулся до топчана, провел рукой по стене.

- Кто? - поторопился тихо спросить Андрей, боясь, что капитан также, как накануне, молча выйдет.

- Багрянцев, - поняв, что интересует Тарасевича, так же тихо и однозначно ответил Пшеничный.

Мишка? Мишка! Мишка, стервец. Победа! Этот не упустит. Он сшибет все паруса и реи. Теперь можно и в тюрьму. Хоть в Моабит. Спасибо, Арнольд Константинович. Радовался ли кто из узников когда-нибудь твоему появлению? Но Мишка, Мишка! Откуда он свалился? И сразу - в десятку!

- Он просил ещё передать на словах, что будет ждать тебя у въезда на аэродром. Будь готов.

Андрей, сдерживая волнение, ничего не переспросил и не доуточнил - расспросы ни к чему, капитан и так говорит уже слишком много.

- Да, - Арнольд Константинович задержался у выхода. - Хочу чтобы ты знал: вчера я написал рапорт на увольнение в запас. Я не желаю быть начальником тюрьмы, в которую сажают таких, как ты. Прощай. Удачи вам.

Широки плечи у капитана - чтобы выйти, надо открывать дверь полностью. Поэтому долго смотрел на Пшеничного Андрей, виновато улыбаясь. Рапорт капитана - это поступок. А то, что он сделал сейчас - должностное преступление. Что значит было пойти на него человеку, тридцать лет верному своему долгу и присяге? Вот времена...

А Мишка... Что же он задумал? Капитан сказал: "Удачи вам". Значит, надо выстроить всю цепочку, попробовать предугадать его мысли, возможные действия.

В аэропорт его, конечно, повезут в милицейском "воронке". Там... Нет, надо начинать раньше. С этой камеры. Сюда войдут представители латышской полиции, наденут наручники. Наручники будут, это вне всякого сомнения. В тюремном дворе сажают в "воронок". Один латыш сядет рядом с водителем, двое с ним.

Так, теперь дорога в аэропорт. При въезде на поле постовой из транспортной милиции остановит машину для проверки документов. Мишка ждет именно в этом месте. Значит, ему надо, чтобы машина остановилась. Налет? Спокойнее, просчитаем все другое...

А что другое? К тому же Мишка - спецназовец, а не дипломат, он приучен к делу, он нацелен "на взятие", а не "отмывание". А если неудача? Знает ли он, на что идет? Может, остановить его, попытаться самому выбраться? А как самому? Если посадят в самолет, то - все. В лучшем случае вот такая же камера на несколько лет. Но за что? Да еще в то время, когда найден "парусник". Убийцы будут разгуливать на свободе, а он, отдавший родине все, садись на баланду? Чтобы лет через десять-пятнадцать перед ним расшаркивались: ах, извините, время было такое сумбурное, заполитизированное, мы ошиблись.

Не извинит. Если Мишка все просчитал и поможет освободиться - он скажет ему только спасибо. А тот должен просчитать все случайности. Только бы ни в какой степени не вмешивал в это дело ОМОН. Такую жертву он принять не сможет. Отряд - это его жизнь, это и память о Зите. Первые удостоверения омоновцев выписаны ее рукой, первый семейный вечер в отряде организовала и провела она - откуда только решимость и способности появились. Просто очень хотела помочь ему поставить отряд на ноги...

- Тарасевич Андрей Леонидович? - наверное, специально с ужасным акцентом спросил у него один из рослых латышей, когда конвойные вывели его к желто-грязному милицейскому "уазику".

- Старший лейтенант Тарасевич Андрей Леонидович, - презрительно оглядев новоявленного иностранца, поправил Андрей.

Однако латыш не оскорбился, хотя усмешкой дал понять: посмотрим, как станешь себя вести через несколько часов в Риге. Достал из "дипломата" двое наручников.

Теперь Андрею предстояло самое главное: не дать приковать себя к сопровождающему. Быстро, насколько это не могло вызвать подозрений, протянул вперед обе руки. И лишь только щелкнул замок, пошел к машине. Вторые наручники пусть держат для аэродрома. Когда поведут к самолету. Если поведут. И надо сесть на лавку, которая по ходу открытия двери. Сама дверь без ручки, вернее, ручка у старшего, только он может вставлять ее в паз и открывать замок. Мишка достал такую же? Спасибо, Арнольд Константиныч. Не дать приковать себя к охране.

Начал сморкаться, вытирать нос правым рукавом - преступников приковывают за правую руку. Брезгливо морщитесь? Отлично, мне ваше мнение до фени, поморщимся потом вместе. Охрана села: один напротив, второй - рядом. Старший захлопнул дверь, сел в кабину, посмотрел в кузовок через зарешёченное окно. Довольно улыбнулся. Тронулись.

А если у Мишки что-то не получится? Сорвется? Тогда он сам развернется у самолета. Он станет биться насмерть. Просто так, аккуратненько; без проблем и синяков им его не увезти. Пусть и стреляют, он готов вызвать на себя огонь и даже погибнуть, чем оказаться на территории суверенной и свободной от совести Латвии. Думал ли когда-нибудь вернуться именно таким образом в родной город? И в страшном сне не могло привидеться подобное. Интересно, а какие сны снятся Горбачеву? Трогает ли его кровь, льющаяся уже по всей стране?..

Зарешёченная дорога спереди, зарешёченная сзади. Но дорога сейчас не нужна. Надо расслабиться, показать, что надломлен, погружен в свои невеселые думы. Смирился. Отдался течению судьбы. Пусть и охрана не волнуется. Но ноги для прыжка или толчка приготовим, подтянем, будто ненароком. Аэропорт недалеко, ехать всего несколько минут. Не смотреть в окно, его цель - дверь. И то только в тот момент, когда остановятся у поста. Он четко представляет это место: деревянная будочка постового около полосатых, кажется, красных ворот. Рядом двухэтажное здание транспортной милиции, затем кафе, цветочный базарчик, автобусные остановки и лес. По другую сторону - сам аэровокзал, стоянка такси, спуск к туалетам и электричке. Куда лучше бежать? В любом случае - в разные стороны с Мишкой. Только бы не попался он.

За размышлениями вроде спокойно и незаметно, а на самом деле до впившихся в ладони ногтей подъехали к аэропорту уже так близко, что гул самолетов начал заглушать машину. Сбавлена скорость, и вот, неловко дернувшись, "уазик" наконец остановился. Открылась дверца кабины, и в тот же миг среди постороннего уличного гама и шума, сам вроде посторонний, прозвучал сигнал:

- Эй, там, приготовиться.

И в то же мгновение, не давая времени додуматься до смысла или даже просто заволноваться охране, точный удар в скважину для ручки на дверях:

- Пошел!

Ласточкой, локтями вперед, через ничего не понявших сопровождающих бросился Андрей на дверь. А секундой раньше она распахнулась, и ударил свет в глаза, и в этот свет вылетел, ударившись коленями о порожек будки, Тарасевич. И, как учили на физподготовке, повернулся боком к замызганному, в пятнах соляры, асфальту, чтобы смягчить удар. Дверь мгновенно захлопнулась, отрезав охрану. Что-то закричал старший, из-за спешки неловко вываливающийся из кабины.

- Ходу, - подхватил Андрея за шиворот Багрянцев, помогая одновременно и встать, и сразу взять скорость.

- Стой, стреляю, - уже на чисто русском, без картавости, прокричал латыш.

Но он, наверное, заметался, выбирая - бежать за преступниками или сначала открыть застрявших ловушке помощников. По крайней мере выстрелы раздались, когда Мишка и Андрей уже врезались в толпу, хлынувшую к подошедшему как раз к стоянке автобусу.

- Держи, держи их, - закричало несколько человек, но разве можно давать людям, часами маявшимся в ожидании вожделенного автобуса, право выбора, - бежать неизвестно за кем да еще под грохот пальбы, или наконец-то втиснуться в транспорт. Нет, Мишка не только волкодав-хвататель, он еще и психолог. И в лес друзья вбежали одни, не обращая особого внимания на стрельбу: они-то различают, когда стреляют по цели, а когда от отчаяния.

- Левее, - бросил короткую команду Мишка, и Тарасевич понял, что тот наверняка вчера полазил здесь не один час.

Лес быстро расступился, кланяясь мелкими кустарниками проносящимся по шоссе машинам. Не обращая на них внимания, Мишка нырнул в трубу под полотном дороги, захлюпал по воде. Сгибаясь в три погибели, пропустив схваченные наручниками руки меж ног, рискуя после каждого неловкого шага воткнуться в мутную воду носом, Андрей шел за ним.

- Привет, - после того, как вновь углубились в лес и немного попетляли по нему, остановился наконец Мишка.

- Привет, - устало и счастливо улыбнулся в ответ Андрей стукнул лбом в плечо капитана.

- Ваши ручки, - спецназовец, фокусничая, вытащил пилку по металлу.

Нашли поваленное дерево, приспособились к работе. В двух словах, торопясь, переговорили свои новости после путча. Видя нетерпение Андрея, Багрянцев уже подробнее, во всех деталях поведал о своих неожиданных приключениях в банде. И чтобы не дать другу опаливать сердце воспоминаниями о жене, сразу же, добавил, уводя разговор в сторону:

- Ну, и последнее: можешь меня поздравить с новым званием.

- О, товарищ майор. Извините, я встану.

- Да нет, сиди. Старший лейтенант.

- Как? Почему? Да погоди ты, не пили, - Андрей стряхнул металлические опилки с рук, Мишка тоже блаженно вытянул свои перебинтованные, мелко подрагивающие от монотонной и напряженной работы.

- Вчера вечером звонил своим. В нашей конторе работает комиссия по путчу, мальчики вместе с Лопатиным и типа Лопатина. Помнишь, майор-депутат{7}: форма морская, а не плавает, эмблемы летные - а не летает, апломба как у министра, а уровень начальника Дома офицеров. Такие теперь и решают, каким быть Вооруженным Силам. Первый удар - как раз по нашему управлению - немедленно расформировать: в свободной стране не должно быть боевых отрядов. Все, кто был в патруле во время путча, признаны его участниками или уволены в запас, или понижены в званиях.

- Но ведь вы, можно сказать, наоборот: смотрели за порядком...

- Кого это волнует? В недрах Генштаба обнаружилась организация с опытом боевой работы - а вдруг она завтра повернет свой опыт против новой власти? У демократов, наверное, и так глаза от страха выпучило. Да ты посмотри и на назначения: думаешь, случайно министрами и их замами ставятся никому не известные, неавторитетные люди? Делается все, чтобы за ними не пошел народ. На всякий случай. Улыбающиеся марионетки: рушится великая страна, а у них все нормально. Как говорит Горбачев, процесс пошел. Ладно, ну ее, политику.

- Куда ж от неё, если она заправляет нашими судьбами, - не согласился Андрей. - Мы обречены на политику. Поэтому слушай меня, Миша: ты сегодня же уезжаешь домой.

- Куда?

- В Москву.

- Да перестань ты. Давай руки.

- Нет, Миша, это серьезно, и это я решил еще вчера. Извини, но здесь тебе не Ирак. Здесь законы. И я не хочу, чтобы из-за меня...

- Какие законы, - перебил Мишка. - Тебя вывозят из страны - это законно? Насилуют, убивают безответно - это тоже по закону? Меня разжаловали, "Белого медведя" отправили на пенсию - "Медведя", который для страны один сделал больше, чем вся эта шелупонь из комиссии - по закону? Кто же их пишет, эти законы.

- Нет, Мишка. Нет. Дальше я - один. Один я буду более свободен и не стану оглядываться на тебя. Не уедешь - я вернусь в тюрьму.

- Ты так говоришь, будто я все делал с бухты-барахты. А я, между прочим, тоже думал и тоже делал выбор, - Мишка обиженно отвернулся.

- И все равно, - чувствуя, что наносит другу обиду, тем не менее не отступал от своего Андрей. - Понимая тебя, прошу, чтобы ты понял и меня. Я перед Зитой до конца своих дней не искуплю вины, а если еще нести и твой крест в случае чего... Давай хоть мы не станем отбирать у себя права на совесть.

- Ладно, потом разберемся, - примиряюще уступил Багрянцев и кивнул на бревно: - Ваши ручки.

 

 

6

Осень оказалась такой же бестолковой и бездарной, как и власть. Утро могло пудрить мозга солнцем и безветрием, а вечер уже рвал недожелтевшие до срока листья, сек землю холодным дождем. Люди шарахались не только в выборе одежды, но и з своем настроении, своих планах, связанных с погодой. Ни "а", ни "б", одни перехлесты.

Вторую неделю Андрей жил у Мишки в Москве. Ни до чего не договорившись тогда в лесу, рассудили по-иному: уезжать все же лучше обоим. Пусть схлынет волна поисков. Лучше переждать ее, пока новые события преподнесут местной милиции такие заботы, когда ей станет не до латышских проблем. К сожалению или счастью, время сейчас только способствует этому: кражи, грабежи, разбои на каждом шагу.

К тому же опасаться стоило уже не так милиции, сколько Данилыча с дружками: попавшись на крючок, они попытаются сделать все, чтобы убрать лишних свидетелей. Да и Геру они не простят, и главаря своего, Козыря, которого, вопреки предупреждениям, взял-таки Тарасевич тогда в камере у заложников голыми руками и которого после этого отправили тянуть новый срок за Уральский хребет.

- И осень на носу, в лесу не заночуешь, - находил все новые и новые доводы Багрянцев.

Видимо, ему тоже было тяжко оставаться одному после всего случившегося - не смея ни перед кем выговориться, поделиться сомнениями, подпитаться уверенностью в правоте своих действий. И к моменту, когда стальные обручи распиленно распахнулись, обоюдное согласие было достигнуто: вдвоем и в Москву.

Потом Мишка, помаявшись, отпросился на два часа и вернулся с сумкой бутербродов и виноватыми глазами. Отводя их, объяснил появление гостинца:

- Соседка твоя собрала. Тоже волновалась. Объяснил вкратце ситуацию. А квартиру твою уже опечатали.

...В Москве мало что изменилось после путча, если не считать более длинных, а потому бросающихся в глаза очередей за хлебом и молоком. Да однажды в переходе на Пушкинской площади увидел Андрей лозунги, выведенные каким-то умельцем черной краской и которыми раньше демократическая столица не славилась: "Ну что, долбаные москвичи: за что боролись, на то и напоролись", а покрупнее и выше: "Мишку - на Север!" Тарасевич вспомнил про листовку, в которой во время путча "росло" количество остановленных танков, решил сходить к ней.

Бумажки, само собой, уже не оказалось, на окне белели лишь пятна после клея. Зато перед зданием напротив, оказавшимся Союзом писателей СССР, митинговало д скверике около ста человек. Подходивших встречал лозунг: "Верному ленинцу, верному сталинцу, верному брежневцу, верному горбачевцу, верному ельцинцу Евтушенко - позор от русских писателей". На длинном шесте коптело чучело правительственного поэта.

- Инженеры человеческих душ, мать вашу, - чертыхнулся Андрей, когда узнал, что элита московских литераторов во главе с Евтушенко под шумок послепугчевской вседозволенности и анархии начала захватывать кабинеты в Союзе писателей.- А ещё чему-то поучали других...

Не заметил, как оказался у телеграфа на Арбате. У того, где узнал, что Зиты больше нет. Если войти в стеклянные двери, подняться на второй этаж, то там, справа, в первой кабине... И тогда тоже шел мелкий дождь. С того дня - одни дожди...

- Всё, больше не могу, - метался в тот вечер он по комнате в ожидании Мишки. - Еду. Каждый день отсрочки - это предательство Зиты/Смерть. Хочу смерти!

Взведённый, не сразу увидел озабоченность на лице друга. Тот пришел совсем поздно, молча уселся перед телевизором, потом распахнул все шкафы, начал перебирать вещи.

- Чего ты? - отрешился, наконец, от своих мыслей Тарасевич.

- Еду латать валенки. Меня, мастера по хрустальным башмачками - латать валенки. Очень по-государственному и мудро.

- Давай с начала, - дернул друга за рукав Тарасевич, усаживая его рядом с собой на диван.

- Старший лейтенант Багрянцев назначен в оперативный отдел штаба Закавказского военного округа. Рисовать карты и нести дежурство. К новому месту службы убыть завтра.

Переключиться с Зиты на Мишкины проблемы оказалось не так-то и просто. Чтобы не сфальшивить ни в чувствах, ни в словах, Андрей решил вообще пока промолчать. А он сам, конечно, хорош: у живущих рядом дорогих и близких людей миллион своих проблем, а он только о себе. Не забывать, помнить об этом, помнить об этом, помнить об этом...

- Рае что-нибудь хочешь передать? - избежав сюсюканья, охов и ахов, по мужски и офицерски доверительно, сразу - конкретно, спросил Андрей. А чтобы избавить Мишку от смущения, пояснил: - Ты знаешь, а я только что перед твоим приходом принял решение возвращаться к себе. Подчинимся обстоятельствам и желаниям?

- А там посмотрим, - согласился не мусолить ситуацию и Мишка. - А Рае... - он встал, подошел к стенке. Из хозяйственного отделения достал чашку, расписанную розовыми цветами. - Китайская. Их две осталось. Так и скажи. Одна - ей.

- Добро. Давай собирать тебя.

А к вечеру следующего дня Андрей - в кепи, прикрывающем глаза, с аккуратной маленькой бородкой, сошел с поезда в своем городе. Оставив сумку в камере хранения, стал звонить по телефонам, заглядывая в листок с записями. Не получив ответов, впрыгнул в автобус, проехал несколько остановок, отвернувшись от всех и глядя в окно. Замешался в толпе вечерних прохожих.

После безрезультатных звонков теперь уже в квартиры Данилыча и Тенгиза, переехал на другой конец города. По бетонному забору вдоль тротуара к дому Эллочки. Трижды коротко нажал на звонок. Тишина. А что же он хотел: сошел с поезда - и сразу решил все дела?

Вообще-то его тянуло в другие места - на кладбище, к дому и на базу отряда. Но еще в поезде решил для себя однозначно: к Зите он придет только тогда, когда она будет отомщена. Чтобы не опускать взгляд перед ее плачущими глазами. В квартиру тоже зайдет только для того, чтобы взять фотографии, некоторые зимние вещи и уйти навсегда. Спасибо, Россия, за приют. А куда дальше? Это менее всего важно. Это - потом. Никоим образом он не станет давать знать о себе и Щеглову. В день побега тот, умница, устроил строевой смотр отряда, поставил в строй до последнего человека и продержал на плацу весь день, тем самым сняв с ОМОНа и малейшие подозрения в соучастии к случившемуся. Раю, чтобы передать Мишкин подарок, он тоже отыщет перед самым отъездом - ни один человек не будет больше втянут в это дело. То ли преступное, то ли...

А какое ещё? И почему преступное? Для кого преступное? Зло должно, обязано караться. Не пресеченное сегодня, оно заставит завтра плакать других невинных. Он берет на себя роль палача. Нет, в нашем обществе палач воспринимается как человек, лишающий жизней невиновных и мучеников. А он - просто возмездие. Неотвратимое. Неизбежное. Иначе сотни новых Зит будут лежать в могилах, общество - разглагольствовать о гуманности к преступникам, а "парусники" нагло посмеиваться, плевать на всех и наслаждаться жизнью. Хватит. Суды пусть разбираются в спорных и запутанных делах. Здесь же все ясно до последней слезинки Зиты.

Может быть, странно, но ни сомнений, ни угрызений совести Андрей не испытывал. Жажда мщения была подогрета, конечно же, и его собственным арестом, выдачей латвийским властям: загнанному в угол будет не до любезностей. Но и не будь этого, решение иным бы, наверное, не стало.

Дважды еще объехал свои "точки", прежде чем после полуночи за дверью Эллочки не послышался ее писклявый пьяненький голосок:

- Ну, кто там еще?

- Привет, Элла. Слушай, срочно нужен Данилыч, а ни дома, ни у Соньки, ни у Боксера нету, - небрежно проговорил давно отработанное Андрей. - До тебя тоже целый вечер не дозвониться.

Эллочка затихла, пытаясь угадать голос.

- Слушай, может, Мотя знает? Но его тоже что-то давно не видно. Или уже ускакал в свою первопрестольную? - продолжал шиковать тремя известными именами и двумя фактами Андрей.

- Они вчера как раз поехали к нему в Москву, - наконец, хоть и неуверенно, сообщила Эллочка.

- А что же меня не прихватили? - успокоил её беззаботным голосом Тарасевич. - Вернуться-то когда грозились?

- Завтра.

- А, тогда все нормально. Спокойной ночи. Не забывай старых знакомых.

Небрежно протопал по лестнице. Но на тротуар выходить не стал - вдоль стеночки и за угол. Пусть поломает голову Эллочка о ночном визитере. А Данилыч с Тенгизом, значит, в Москве. Разошлись, разлетелись на каком-то перегоне их поезда. Но ничего, он сам перейдет на их рельсы, параллельных прямых для них не будет. И они сшибутся. И встанет после этой сшибки только кто-нибудь один. Или никто.

Своей смерти Андрей не боялся - притупилось это чувство, пока служил в ОМОНе. А после смерти Зиты что жизнь? Шептались ведь старушки на похоронах: ох, велик оказался гроб для одной, знать, место припасено еще для кого-то из родных. Осеклись, когда увидели его.

Припасено так припасено. Он с детдома о смерти знает, в детдоме они почему-то часто о ней говорили.

Вроде никуда конкретно теперь не шел Андрей, на ночь он облюбовал себе строительный домик, в котором однажды брали одного бомжа: ничего уголок, перекантоваться день-два можно. Но оказалось, что крутится он вокруг да около дороги, ведущей на кладбище. И, устав делать вид, что это случайность, устав отгонять мысли о Зите, остановился и признался себе: да, он хочет идти на могилу жены.

- Но не пойду, - вслух проговорил он. Даже повернулся спиной к окраине города. - Только после. Всё.

Ночь проворочался на узкой лавке среди тряпья, пустых бутылок, мотков проволоки - в воспоминаниях, думах о завтрашнем дне, в боязни проспать утро. Днём еще по нескольку минут забывался в залах ожидания аэропорта, автовокзала и железнодорожной станции. Поезд и самолет из Москвы прибывали почти одновременно, и, чтобы не дергаться, поехал сразу к дому Данилыча. Устроился в подъезде напротив, через несколько минут впервые в жизни уже завидуя курящим - тем есть хоть чем заняться. Прутиком вычистил весь подоконник на лестничном пролете, а похожих на Данилыча все не появлялось. Не вытерпел, позвонил из ближайшего телефона в справочное: рейсы из Москвы прибыли без опозданий. То есть давно. Подумав, набрал телефон. Тишина. Перезвонил Тенгизу. А вот там мгновенно подняли трубку.

- Да-а, слушаю, говорите, -- пропищал голос Эллочки. Нет, не дурочка она, и пьянка из колей не выбила. Наверняка встретила дружков, рассказала про гостя и какие-то варианты в группе уже просчитаны.

- Да-а, слушаю, - опять отозвалась, напомнила о себе девица.

- Извините, мне бы Тенгиза, - не стал изменять голос Андрей. В ситуацию надо внедряться, и чем решительнее, тем меньше времени останется на подготовку у той, другой стороны. - Кажется, это я с вами вчера разговаривал?

- Да-да, здравствуйте, - заторопилась залюбезничать Эллочка. Не надо спешить выражать восторги, девочка. Еще неизвестно, что на вашем крючке. - Вы знаете, а они... - она непроизвольно сделала секундную паузу, видимо, оглядываясь как раз на "них", - они ушли в гараж. Знаете, где новые гаражи вдоль железной дороги? Если считать от станции, то двенадцатый. Алло, вы слышите?

Он слышит. И прекрасно ее понимает.

- Да, конечно; А я застану их там? - "заглатывал" все глубже крючок Тарасевич.

- Конечно, - опять не смогла скрыть ноток удовлетворения собеседница. - Они привезли из Москвы новую резину, собираются менять скаты. Завтра утром собираются куда-то уезжать, чуть ли не на всю неделю. Так что если хотите увидеть... - подбивала она Тарасевича на решительные действия.

Так и сделаем.

Бегом, через оградки и песочницы, кусты и разрытую теплотрассу - к улице. Такси, частник - стой. Стой кто угодно, хоть самосвал. Четвертной - к вокзалу. За скорость - еще столько же: невеста уезжает, Данилыч с Тенгизом сейчас тоже рвут к гаражам. Тот, кто прибудет первым, станет охотником. Гаражи - это блеск, это уже твердый почерк в работе. Молодец, Данилыч: вдали от домов, рядом лесок, а главное - железная дорога. В случае чего - выпал человек из поезда или бросился сам под колеса от несчастной любви. Ах, Данилыч, умница. Только вот все будет наоборот.

- Туда, поближе к гаражам, - попросил Андрей. Частник подозрительно глянул на возбужденного пассажира, глухой закуток и тормознул на привокзальной площади:

- Договаривались к вокзалу.

Деньги уже в руке, спорить некогда. По грязи, склизи, зловонию пристанционных посадок - к гаражам. Возникшие стихийно, самостроем, сотворенные из кирпича, плит, листов железа, каких-то полувагончиков, разномастные и разнокалиберные, они мертвой хваткой осели между железнодорожным полотном и лесопосадкой. Главное - выбрать место. Двенадцатый гараж. Скорее всего число названо от балды, чтобы заманить его поглубже и иметь время осмотреть и проверить его, кто такой. Очень хороша для такого наблюдения крыша первого гаража, вся дорога с нее - как на ладони. Хотя какая ладонь - темнеет на глазах, новая власть даже декретное время отменила, действовавшее со времен революции, и тем самым выбросив целый световой час: лишь бы ничего не напоминало о советской власти{8}. Но крыша наверняка приманка Данилыча, поэтому... поэтому...

То ли уже померещилось, то ли в самом деле обостренный слух уловил скрип тормозов у станции. Затем среди голых деревьев засемафорил свет подфарников. Времени на раздумья больше не оставалось, и Андрей, подпрыгнув, оказался на крыше второго гаража. Залег за ветки кустарника, неизвестно как сохранившегося в бардаке самостроя и дотянувшегося верхушкой до крыши.

На дороге показался "жигуль". Перед строениями затормозил, из него выскочило сразу трое человек, еще один остался в кабине. Ничего себе поворот! Четверо - это не двое, молодцы, ребята, соображают и собираются быстро.

- Тенгиз, на крышу, - скомандовал крепыш с короткой прической. Это не Данилыч, значит, Данилыч сам пешка.

Над крышей показался обрез, затем перевалилась тучная фигура. Андрей сжался, перестал дышать.

- Смотри в оба, - предупредили Тенгиза снизу. - Я понимаю, что Кавказ, в отличие от Востока, дело грубое, но если это Тарасевич - стреляй в упор и без всяких предупреждений. Это не жену его драть, понял? Степа, рысью - на тот край, - отослал крепыш еще одного сообщника. - Так, а ты, Данилыч, дуй к своему гаражу. И не ссы, я тебя прикрываю.

Машина сделала еще один рывок, и под её шум Андрей перевел дыхание. Вот и сошлись. Ну что же, здравствуй, Тенгизик. Кавказ, говоришь, дело грубое? А ласки и не жди. Полежи пока, понервничай. И мы заодно успокоимся. Четверо - это не смертельно, это ерунда, когда все в разных местах да еще в темноте. Значит, на охоту вышли, пострелять? Что же тогда медленно ехали? Машину берегли? А Тенгиз, значит, точно был, когда они над Зитой измывались. Был. Полежи, полежи, уж ты-то не уйдешь теперь в любом случае.

Стало прохладно лбу. Значит, все же выступил пот. От напряжения? Волнения? Ладно, разберемся потом, главное, что остывает. Хорошо, значит, успокаиваемся. Успокаиваемся. Успокаиваемся...

Приподнял голову повыше: Тенгиз лежал на самом краю крыши, направив обрез в сторону дороги. Жди-жди, ждать хорошо, когда есть кого.

Перед лицом оказались обломки кирпичей. Может, тогда не стоит доставать нож, а выбрать обломочек покрупнее и им прихлопнуть эту мразь? Да-да, не человека, а мразь, которая лежит в пяти метрах с обрезом наизготовку. Но - убить... Нет, к черту философию, надо помнить, на кого направлен обрез и что они сделали с Зитой. Приговор подписан. Только и в самом деле лучше кирпичом...

Гуднул, натужно зашумел вдали поезд. Судя по всему, товарняк. Хорошо. Отлично. Вы надеялись на шум поездов? Сделаем то же самое. Сначала Тенгиз оглянется на поезд, но потом привыкнет, опять возьмет под прицел дорогу. Вот тогда и...

Загрохотали, забили стыками рельсов цистерны. Подергался за ними взглядами грузин, отвернулся. Выждать. Еще секунду. Пора.

Приподнявшись, перешагнул Андрей на соседнюю крышу. Замирая, не слыша, но, чувствуя каждый свой шорох, подкрался к лежащему Тенгизу. Начал приседать над ним. Белый кирпич - черная голова. Но в кирпиче совсем нет веса. Жаль, надо было доставать нож. Всё надо делать так, как задумано заранее, всякие изменения - только хуже. Но - поздно, поздно что-то менять. Состав кончается, на последний вагон грузин тоже может оглянуться. Чисто психологически. Ну?!

Тенгиз оглянулся, и в его блеснувшие глаза, большой нос, белые зубы вбил, вмял Андрей кирпич. Свою боль и гнев. И брызнула кровь. Андрей отдернул руку, оставляя на дернувшейся черно-красной голове осколки раскрошившегося кирпича. Тело умирающего тоже несколько раз сжалось в конвульсиях, но, как удаляющийся перестук товарняка, постепенно затихло под крепкими руками Тарасевича.

- Собаке - собачья смерть, - не своё, где-то слышанное ранее проговорил Андрей. Стараясь не смотреть на разбитую голову, дотянулся до обреза.

Оказалось ни много, ни мало, а двустволка с вертикальными стволами. Аккуратно переломил ее - патроны уже в стволе. Небось, и жаканами заряжены, как на дикого зверя? Но командир ОМОНа вам не зверь, и все, что готовилось для него, вернется бумерангом своим хозяевам. Крути колеса, Данилыч, делай вид. Чуть-чуть осталось. Остальных он трогать не станет, хотя это и одна шайка. Ими потом Щеглов займется, а он же дал слово отомстить только за Зиту. Первый готов. Нет, это уже второй, Гера давно заждался своих сотоварищей, надо помочь ему ускорить встречу. На том свете. Сейчас - Данилыч, потом - Мотя. На него выведет Эллочка, им все же придется познакомиться не только по телефону. Но пока испробуем ружьишко, посмотрим, с чем вышли на него.

Лег тут же, на крыше. Данилыч, слабо освещенный подфарниками, в самом деле крутился около передних колес, изредка постукивая ключами: я здесь, я здесь.

- А я здесь, - прошептал Андрей и, словно на тренировке, изготовился к выстрелу: ноги вразброс, щеку плотнее к прикладу, левую ладонь под цевье. Холодная сталь курка. Не рвануть, быть готовым, что пружина может оказаться тугой. Стрелять лучше из одного ствола, второй надо приберечь, на случай промаха или, в случае чего, чтобы отстреливаться. И подождем поезд, опять какой-то гремит на перегоне. Ну что ж, Данилыч, получай заработанное.

Выстрел перекрыл шум поезда, вырвался из него в темноту, в лес, к небу. Не распрямившись, но, что-то вскрикнув, ткнулся головой под капот своей машины Данилыч. Подождав целую секунду и убедившись, что выстрел оказался точен, Тарасевич выстрелил из второго ствола по машине и спрыгнул с крыши. Теперь - к станции. Пока те, двое, придут в себя, пока сообразят, что произошло, он должен лететь к Эллочке. Эллочке-людоедочке. Неужели все-таки имена даются людям не случайно?

На дорогу не выбежал, мчался между деревьями, поминутно оглядываясь. Вроде никого. Да и не должны оставшиеся в живых тронуться с места. Страх за собственную жизнь заставит замереть, долго вслушиваться и всматриваться в темноту, перебирать тысячи вариантов. Но это - их дело. А ему - срочно к Эллочке. Четвертной - в город, еще один - за скорость: забыл дома билет на поезд. Жми, дядя. Кто жалеет деньги, начав крутить лотерею, тот никогда не выиграет.

У знакомых уже дверей Тенгиза перевел дух, затем задергал ручкой, стал всовывать в замок свои ключи, потом позвонил и опять задергал ручкой: мы вернулись, быстрее, торопимся, помогай открывать. Ну же, людоедочка, ты же сама маешься неизвестностью и ждешь результата. Мы их принесли, открывай.

Подбежала, открыла. И сразу ее - за горло. Длинное, белое, удобное для таких захватов. Упредил: не пикнула. Прижал к стене:

- Адрес Моти в Москве. Раз...

Эллочка скосила глаза на руки и тут же вздернула их вверх: рука Андрея была в крови.

- Два, - нажал сильнее Андрей.

- Метро... метро "Новослободская"... Адрес... в сумочке...

Тарасевич сорвал с вешалки сумочку, вытряхнул на пол вещи, подал записную книжку. Эллочка дрожащими пальцами пролистала страницы, нашла неряшливую запись карандашом.

- Передай всем: станете дергаться - доберусь до каждого, - отпустив горло, спокойно проговорил хватающей ртом воздух девице Андрей. - А-сейчас... - он вырвал телефонный провод из трубки, - ты тихо сидишь и ждешь, когда за тобой придут. Пикнешь что в дверь или окно - вернусь и отрежу твой каркающий язычок, мне терять нечего. И последнее: вздумаешь предупредить Мотю - за него расквитаешься сама. Думай и садись.

Эллочка плюхнулась под его рукой на пол.

 

7

И вновь Москва - кем только не клятая и как только не проклятая. Но что делать, коли в ней находится метро "Новослободская". А потому вынужден был опять ступить на заплеванный, в окурках и грязных листьях столичный асфальт Андрей Тарасевич.

Добирался до Москвы на попутках и электричках, поэтому сразу направился на квартиру Багрянцева. Отмыться, отоспаться, теперь уже сбрить ненавистную бороду - и к Моте. Что дальше - до сих пор ещё не решил. Настоящее и прошлое перебивали все мысли, к тому же, если откровенно, Андрей и не желал их. Сначала надо оставить за спиной настоящее. Доиграть лотерею. Докрутить офицерскую рулетку.

Вставил ключ в замок, но дверь под его напором отворилась, и Андрей обрадованно толкнул ее: Мишка вернулся?

Однако увиденное заставило отшатнуться. Сорванные обои, поваленная вешалка, залитая краской одежда - это только в прихожей. Далее - вспоротая мебель, разгромленная стенка, сорванная люстра, располосованные шторы. Прямо посреди комнаты - битая посуда. Дыра вместо экрана телевизора. В столе торчал нож, и, подойдя к нему, Андрей увидел, что воткнут он в Мишкино офицерское удостоверение.

Так вот зачем ездили в Москву Данилыч с Тенгизом! Сумели-таки по удостоверению отыскать адрес. И теперь неизвестно, надо ли благодарить Бога, что разогнали спецназ и Мишка попал в ЗакВО. Будь он дома, этот нож, надо думать, торчал бы не в удостоверении. Или нет бы им приехать на сутки раньше, когда они с Багрянцевым были вдвоем...

Присел, стал собирать розовые осколки от китайской чашки. Попытался соединить их. У скольких людей вот так же разлетелась жизнь после августа? Собирай, склеивай - бесполезно. В квартире разгром - в стране подобное же. Но, если сюда вошли убийцы и грабители, то, как назвать тех, кто перевернул вверх дном, подпалил со всех сторон Родину? Здесь нож в удостоверении офицера, а какой удар, если и дальше идти по аналогии, ожидает страну? Дано ли ей будет выдержать? Ведь все подобное происходит подло, предательски.

А чашка... Точно такая же лежит в камере хранения для Раи. Значит, не все в этой квартире пошло на слом, уцелела, может быть, самая дорогая теперь для Михаила вещь. Она сможет возродить эту квартиру. Надо срочно заказать переговоры с Раей. Соединение дали только на семь вечера.

- Алло, Миша, - услышал Андрей взволнованный голос соседки, как только на линии все защелкнулось и соединилось.

- Рая, это я, Андрей. Ты одна?

- Андрей? Это ты, Андрей? - не поверила Рая.

- Я, я. Можешь говорить?

- Могу.

- Я был в городе.

- Я знаю. Здесь только о тебе и говорят. Ну, про гаражи. Говорят, что это ты.

- Пусть говорят.

- Нет-нет, практически все оправдывают тебя.

- Ты сама-то как? Достался тебе сосед...

- Перестань, я вчера как раз ходила к Зите, убралась там.

- Спасибо. Спасибо, Рая. Если не трудно, приглядывай за ней.

- А ты? Как теперь ты?

- Ничего не знаю... Да, чтобы опять не забыл: Мишка передавал тебе подарок, но я так и не смог заехать к тебе. Нельзя было...

- Я понимаю.

- Зайди на вокзал, в камеру хранения. Есть чем записать? Ячейка номер: квартира Щегла плюс три. Понимаешь? Шифр: буква - начало имени твоей сестры, что приезжала на Новый год. Далее: твой месяц и день рождения. Разберешься?

- Разберусь. Спасибо. А... Миша где?

- Получил назначение в Тбилиси. Думаю, что скоро даст о себе знать. Береги подарок - он теперь у вас один на двоих.

- Не поняла.

- Ваше время истекло, - вошел в разговор голос телефонистки.

- Все нормально, Рая. Присматривай, пожалуйста, за Зитой.

- Береги себя. А Мише скажи, что... что его ждут его звезды. Он поймёт{9}.

- Прощай, - в уже гудящую трубку проговорил Андрей.

И только тут почувствовал, что его глаза полны слез, что если моргнет сейчас, то прорвутся, побегут они. Вот никогда не думал, что они так близко у него находятся. Это после смерти Зиты. И сейчас ОН; кажется, прощался с ней. Видимо, надолго. И не только с ней. С прошлой жизнью тоже - не очень сладкой и не очень спокойной, но честной и нужной другим людям. А что теперь...

Андрей опять споткнулся о свое будущее. Жизнь же имела пока смысл до того момента, как он найдет Мотю. Дальше - пропасть и черная дыра. Зато долг свой на земле можно будет считать выполненным. Вчера такое признание было бы страшным, сегодня - нет. Лишать жизни других - не страшно! Страшно пусть будет стране, что ее люди - не воры, не преступники, не нахлебники, а государственные люди, стоявшие на страже ее интересов, сегодня низводятся на эту роль. Страшно, что Мишка, ювелир-профессионал в военной разведке, становится не нужен, и засылается в дыру "латать валенки". Кому от этого выгода? Только не Родине и не армии. А он, "черный берет", ходивший под заточки, пули, ножи преступников, - во что превращен он? Кому польза, что он сам стал убийцей? Что ушел из ОМОНа - преданный и проданный? От этого уменьшится количество преступлений? Спокойнее станет вечерами на улицах наших городов? На его место толпами ломанутся брокеры, маклеры? Неужели в Кремле и Белом доме до сих пор верят, что Запад хочет видеть Советский Союз или Россию сильной державой? Неужели те же Соединенные Штаты радуются конкуренции со стороны Германии, Японии, Южной Кореи? И ждут, не дождутся, когда еще и Советский Союз наступит на пятки?..

"Опять политика", - тряхнул головой Андрей. Если будет жив и вдруг, если спросят лет через пятьдесят пионеры, - какое было время, о чем думали советские люди в начале девяностых годов? О политике! К несчастью, только о ней. Хотя, если посмотреть, она здесь ни при чем. Политику делают люди. К тому же конкретные люди. Лично он готов стать рядом с ними и исповедаться: я сделал то-то и то-то потому-то. Казните или милуйте. Но станут ли перед историей другие? Что они, кроме общих слов о свободе и гласности, смогут сказать? Кому нужна такая цена их - в слезах, крови, обнищании, распрях, выстрелах, переделах? Будто только и ждали мы такого освобождения, каждый день молились... Кому же стало легче, лучше и спокойнее жить в этом мире? Где те счастливцы, покажите. Или опять ждать светлого будущего, но уже в новой грязи, поломав ради принципов даже то, что построено ранее. Но даже если произойдет невероятное чудо и это самое счастье опустится на землю, то все равно оно уже изначально замешано на крови и слезах. Такое вот счастье у нас впереди...

- Осторожнее, - специально грубо толкнули его в метро: не раскрывай варежку, деревня...

"Новослободская". Нога сами несут его к Моте. Тем лучше. Ноги - не голова, они менее рациональны, но более честны. Каким ты был по счету, Мотя, когда терзали Зиту? Первым? Последним? Но это роли не играет. Просто судьба дала тебе возможность прожить на один день дольше своих дружков. Однако это не значит, что она должна быть и дальше милостива к тебе Жил бы спокойно - долго бы жил. Не захотел...

Андрею показалось, что он специально вызывает в себе воспоминания о Зите. Так было и перед встречей с бандой у гаражей, и сейчас. Что это? Неужели он боится, что дрогнет рука? Никогда в жизни. Вон впереди идет женщина с поднятыми плечами - почти как у той, которая сидела на кладбище, Потом, в камере, он вспомнил, где уже видел эту "подсадную утку". В приемной у Карповского. Так что новой власти он нужен только в тюрьме. И никогда такая власть не станет думать о других. Это он понял еще, когда шел брать Козыря...

Дом отыскался быстро - хороший дом, из кирпича, с огромными лоджиями. И как это люди ухитряются проворачивать такие махинации: из провинции - и сразу в центр столицы, в собственную кооперативную квартиру? Выходит, умеют. Свет еще не во всех окнах, от подъезда не вывезен мусор - значит, заселение еще идет. Тем лучше. Новый дом - сотни проблем. А фирма "Заря" готова предложить любые услуги. Да снимем кепочку, чтобы не пугала изначально.

На площадке прислушался. За дверью голоса: работает телевизор. Значит, телевизионный мастер не нужен. Зато дверь не обита. И небось, не закреплена...

- Хозяин, - постучал Андрей по двери. Надо сразу, как Эллочку, брать за горло. А еще лучше - бить в морду. Нож в кармане, но лучше без него...

- Хозяин, фирма "Заря", - вновь постучал Тарасевич и чуть отступил: для хорошего удара нужен замах.

А москвичи всегда славились своей беспечностью. Думают что если в столице, если их комнаты залиты светом, то и всюду светло. А в новых домах дверь вообще открывается всякому: один сосед стамеску просит, другой - помочь переставить мебель, а кооператоры-шабашники готовы хоть новый узор выложить из паркета, не говоря уже о всяких там кранах, плитках, карнизах и тому подобное. Имей деньги, и пусть руки хоть из одного места растут - квартиру можно сделать игрушкой.

- Чего? - открыл дверь Мотя.

Хозяином не только квартиры, но и жизни показался Мотя - с презрительной усмешкой, с махровым полотенцем на шее, в тапочках, расстегнутом спортивном костюме. И мгновенно передумав, ногой в живот, а не кулаком в лицо, свалил и отбросил обратно в квартиру "парусника" Андрей. Вбежал следом сам, готовый к борьбе, но в однокомнатной квартире больше никого не оказалось. Захлопнул дверь.

- Я - старший лейтенант Тарасевич, командир ОМОНа, - чтобы быстрее привести в чувство хрипящего врага, сообщил он.

Мотя перестал хрипеть и обреченно заскулил, теперь уже и не пытаясь встать.

- Ты - последний. Мог бы и не переезжать.

- Я не хотел... Это они...

- Никто не виновен, когда приходит расплата.

- Я правда... - Мотя привстал, и Андрей ударом ноги опять отбросил его к стене, заставив хлебать воздух. Надо вообще-то было сразу кончать, не заводить разговоров. В схватке убивать, выходит, в самом деле, легче. А теперь надо сделать усилие над собой. Достать нож. Нет, ножом он не сможет. Еще Тенгиза не смог, а теперь тем более. Лучше подождать, когда Мотя бросится на него сам. Защищаться. Спасать свою шкуру. Да, все правильно. Лучше так, в схватке. Пусть отдышится и встанет. Ну, давай...

Но преданно, готовый по-собачьи служить, глядел на него Мотя, предсмертным чутьем, видимо, почувствовав надлом, борьбу в душе человека, который пришел его убивать. И, боясь спугнуть, Прервать это зарождающееся сомнение, и переиграть боясь, и искренне веря сам, и донося эту веру взглядом, позой, что после сегодняшнего дня он возьмется за ум и остановит колесо своих преступлений - глядел и умолял, глядел и умолял Мотя.

"А может, пусть живёт? Черт с ним?" - впервые равнодушно, ничем не выдавая своего решения, подумал Тарасевич.

Может, и ему самому надо остановиться, чтобы не превратиться в такого же подонка, как эти твари. Нет, это не станет предательством Зиты, просто, если, в самом деле, он сам не остановится, то... то потеряет в себе что-то человеческое. Сострадание? Жалость? Хотя кому они сейчас нужны? Но обстоятельства хотят сделать из него убийцу, он ложится в эту канаву, в представление некоторых людей о "черных беретах" именно как об убийцах. Ох, как они будут этому рады. Но ведь он может и не дать им такой возможности порадоваться, он может разочаровать их...

Усмехнувшись, прошел в комнату. В углу на полу стояло несколько бутылок водки, и он свернул у одной пробку, опрокинул в себя забулькавшую жидкость. Он даже согласен теперь на то, чтобы Мотя вышел победителем. Пусть умрёт он, Тарасевич. Бывший офицер, бывший омоновец, несостоявшийся отец, потерявший любимую жену, ставший убийцей человек. Это было бы просто честнее перед Зитой, чем оставлять тебя в живых. Ну!

Мотя продолжал преданно поскуливать, и Андрей, прерывая этот скулеж, запустил недопитую бутылку в стену. Усыпанный осколками и брызгами спиртного, Мотя умолк, прикрыл голову руками. Наконец-то Андрей увидел и парусник. Дряблый, дрожащий, сморщенный...

"Черт с тобою. Живи", - подтвердил свое решение Андрей и, перешагнув через Мотю, вышел из квартиры.

...До чего же, в самом деле, суматошна и безразлична ко всему Москва. Особенно вечером, после рабочего дня, когда стало ясно, что прошедший день не стал лучше предыдущего. Когда нет веселых лиц, когда все думают только о своем завтрашнем дне.

И шёл в этой московской толпе Андрей Тарасевич, изгой в собственном Отечестве, служивший ему каждой клеточкой тела, но выброшенный новыми порядками на самое дно общества. Жалел, что поддался минутной слабости и оставил жить убийцу своей жены. Не имеющий сил, чтобы вернуться обратно. Желающий смерти теперь самому себе.

Шёл мимо афиш, сплошь не русских. Мимо роскошно-однообразных витрин коммерческих магазинов. Нищих старушек с протянутыми дрожащими ладошками. Самодельных лотков с порнографическими газетами и журналами. Шел против течения, против потока, идущего навстречу.

И сам не знал, куда шел. И не ведал, где окажется...

 

Читать далее - Часть 3.

 

Анонсы

Август 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
30 31 1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 31 1 2

Брянские новости